Худенький, бледненький мальчик в нарядном зеленом кафтане и штанах, темно-красных сафьяновых сапожках и такого же цвета шапочке, украшенной мелким жемчугом, — немного сонно похлопал своими невозможно синими глазищами, зевнул и без особого интереса огляделся по сторонам. Глядя на то, как царевича буквально окружила со всех сторон одна-единственная служанка, старший брат не удержался от усмешки:
— Смотри-тка, Авдотья прямо как наседка над ним квохчет!
Младший мимоходом почесал щеку, заодно отогнав надоедливого комара, и широко улыбнулся.
— Ну так! Ей за малым плетей не досталось, за лень да все хорошее.
— Чего так?
Егор огляделся и понизил голос больше обычного. Слышались только обрывки фраз:
— Стою на страже… Думал, блазнится! Шапку ему под ноги кинул да кафтан на плечи. Он в перильца так ручками своими вцепился, аж пальцы побелели!.. Долго так стоял, я даже хотел кого из нянек кликнуть… Такая суматоха поднялась, что хоть мертвых выноси!.. Сам понимаешь! А он вздохнул этак тяжело, одежку мою с себя скинул и ушел.
Спиридон задумчиво обозрел челядинку царевича, стараясь оценить у нее едва не пострадавшую часть тела, разочарованно цокнул языком и равнодушно отвернулся — было бы там чему страдать!..
— Давай уже к старшому, отпрашивайся да домой поедем.
— Это мы быстро!..
Об одном только в своих рассказах умолчал младший брат — о совсем не детском взгляде и признательном кивке, коих удостоился напоследок от царевича.
Если и было что-то интересное по дороге из Александровской слободы в Москву, то Дмитрий это благополучно пропустил — постоянное раскачивание возка вызывало в нем чуть ли не морскую болезнь. Правда, она быстро прошла: поначалу помогло присутствие ненавистного шарлатана, отчетливо нервничающего под ласковым взглядом юного Рюриковича. А на следующий день, когда Ральф Стендиш вдруг отказался от положенного ему места в возке (ха, меньше народу — больше кислороду!) и самочувствие немного пришло в норму, голову вдруг посетила удивительно светлая мысль.