Он помог мне переодеться, а там и банька подоспела, помывшись и отогревшись, я вернулся в комнату и, захватив святое писание, отправился в зал, где уже был накрыт стол.
Подняв кубок, Окиш тут же его наполнил медовухой и принялся набивать живот. Спустя минут двадцать, утолив голод, я омыл руки в теплой воде и аккуратно положил книгу на стол перед собой.
Обложка была почти черного цвета, на ней виднелось теснение в виде креста — его контуры стерлись, но узор все еще угадывался, как память о давно ушедшем мастере.
Пергамент, желтоватый, почти золотой. Где-то толще, где-то тоньше — следы несовершенства старой выделки. Я осторожно перевернул лист, и он ответил мне тихим шелестом, словно вздохнул. Края неровные, с зазубринами. Буквы, выведенные с невероятной тщательностью, будто выкованные из темного металла.
Я аккуратно перелистывал страницу за страницей, наслаждаясь реликвией, казалось, само время застыло, и вот наконец я перевернул последнюю страницу.
В конце которой был отступ и дрожащими буквами выведена очередная надпись, в которую я вчитался.
— Написано рукою грешного Феофана, писца собора Святой Софии, в лето шесть тысяч сорок третьего.
Еще раз проведя по странице рукой, я захлопнул книгу, закрыв на защёлки.
— А чего это такое, княже? — поинтересовался Окиш.
— Воина почившего нашли в старицких пещерах, вот это святое писание с ним и было, — ответил я.
Тут дверь открылось, и на пороге появился отец Феодор собственной персоной, который сверлил меня недовольным, даже можно сказать, злым взглядом.
— Княже, — донесся до меня его голос, полный недовольства, и, не спросив разрешения, он шагнул в залу.
Я же молча наблюдал за этим действом.
— Чего же ты творишь, князь? Неужто тебе бесы чего нашептали, раз ты повелел их орудие сковать.