— Нет, — целует меня в щеку, прикладывает карту к терминалу.
Потом мы едем в Торговый центр и покупаем костюмы для Березина и Даяна. Последнее точно лишнее, но малому так идет белая рубашка и черная бабочка, что я быстро сдаюсь. На обратном пути Ярослав останавливается возле небольшого магазинчика.
— Подождите меня здесь, я скоро, — просит и сбегает, оставив нам включенный обогрев.
Минут через десять возвращается с бумажным пакетом. Мне совсем не видно и непонятно, чего он там такого купил. В груди зарождается детское любопытство, а он разжигает его еще сильнее, убирая этот пакет в багажник.
— Сюрприз, — подмигивает мне.
ЯрославПоздно вечером Ася взялась мыть посуду. Хрупкая фигурка с опущенными плечами и шмыгающим носом возится в пене от моющего средства. Подхожу к ней сзади, кладу руки на бедра и прижимаю к себе.
— Не плачь, — убираю в сторону волосы открывая для себя шею, оставляю на коже пару поцелуев.
— Я не плачу, — отвечает тихо, ставит на сушилку тарелки. — Просто устала от всего этого, — вытирает руки, разворачивается, утыкается носом мне в грудь.
Прошу Асю подождать, ухожу в комнату и возвращаюсь оттуда с тем самым бумажным пакетом, в который она хотела раньше времени засунуть свой любопытный нос. Выкладываю на стол кусок белого домашнего сыра с травами и орехами, бокс со свежей клубникой, ставлю рядом бутылку вина, закрытую поверх пробки крафтовой бумагой, перевязанной вокруг горлышка тонкой коричневой бечевкой.
Нарезаю сыр, выкладываю на большую плоскую тарелку прямоугольными ломтиками. Клубнику режу пополам. Беру из верхнего шкафчика со стеклянными дверцами два бокала.
— Идем, — зову Настю за собой.
В гостиной к дивану двигаю столик на колесиках. Открываю вино. Красивая рубиновая жидкость заполняет высокие бокалы. Вкладываю Насте в руку длинную тонкую ножку. Сжимает пальчики, подносит ближе, вдыхает горьковатый аромат.
— Ммм, — закрывает глаза. — Черешня?
— Да.
— Ммм, — снова мычит она и запрокидывает голову от удовольствия. — Как это вкусно! И послевкусие вина раскрывается так необычно, — распахивает глаза, в которых уже нет слез, только их отголоски.