Дергает рукав шубки вниз и всаживает мне в плечо острую иглу. — Вот так. Поехали, — подхватывает на руки, несет к скорой, где неподвижно на носилках лежит Ярослав.
— Мне надо к сыну, — бормочу опухшим языком. — Надо к сыну…
Тьма окутывает мое сознание. Все, что я вижу теперь, это карие глазки своего малыша, полные слез, и капли крови на чистом снегу.
Открываю глаза от собственного крика. Хочу подняться, но чужие руки удерживают на месте. Тяжело дышу, глядя на мужчину в белом халате. Рот открываю, а слова никак не хотят появляться.
— Ты так кричала, что сорвала голос, — поясняет врач. — Связки восстановятся через несколько дней. Лежи спокойно, чтобы мне не пришлось привязывать тебя ремнями. Капельницу вот выдернула, — ворчит он, вставляя мне иголку обратно в вену.
Мне хочется спросить, где я. Он разговаривает со мной как с ненормальной. Где мой сын? Его нашли? А как Яр? Мой Ярослав жив?
Боже, что происходит?!
Меня начинает трясти. Врач зовет медсестру. Она мне что-то колет и меня опять плавно утягивает в темноту, где есть глаза сына и кровь Ярослава.
Это все из-за меня. Я говорила Яру, что это плохая идея! Надо было просто сбежать! Мы поверили, что справимся с ним. С этим чудовищем. А он лишил меня сына. Это даже хуже, чем лишить жизни.
Второй раз прихожу в себя, когда в палате и за окном темно. В углу на столе горит ночник, пиликают приборы. Сознание мутное, но я помню, если дергаться, меня опять отрубят на несколько часов. Я правда в психушке?
— Привет, — слышу знакомый голос от двери.
Виктор пришел. Взял стул, сел рядом со мной.
— Ты как? — спрашивает опер без всякого официоза.
В его глазах я читаю вину. Значит не догнали. Не нашли моего мальчика. Показываю жестом, что не могу говорить. Это движение отнимает у меня много сил. Голова кружится, сильно тошнит.
— Понял. И не надо тебе пока говорить. У тебя случился жесткий нервный срыв. Врач сказал, что пока будут держать на тяжелых препаратах. Иначе никак. Мне дали немного времени, чтобы поговорить с тобой, — киваю, что поняла и приняла информацию.