— Первая ночь, я помню ее лучше других, может, потому что я оказался слишком неумелым. Но еще Рим. Есть одно место на улице Санта-Мария-дель-Анима, я навещаю его каждый раз, оказавшись в столице. Мне достаточно взглянуть на него всего секунду, и все воспоминания неожиданно возвращаются. Я снова переношусь в ту ночи по пути из бара, когда ты меня поцеловал. Мимо шли люди, но мне было плевать, как и тебе. Тот поцелуй все еще отпечатан там, слава богу. Это все, что у меня осталось от тебя. Это и еще твоя рубашка.
Он помнил.
— А что у тебя? — спросил я в ответ. — Какой момент?
— Тоже Рим. Как мы пели вместе до самого рассвета на площади Навона.
Я совершенно об этом забыл. Тот вечер не закончился просто неаполитанской песней. Группа молодых голландцев достала гитары и пела песни Битлз одну за другой, и все вокруг главного фонтана присоединились к ним, и мы тоже. Даже Данте показался вновь, и тоже запел на своем ломаном английском.
— Они пели нам серенады или я что-то путаю?
Он взглянул на меня в недоумении:
— Они пели серенады тебе… и ты был беспамятно пьян.
— Я тоже рад, что пришел.
— Можно, я задам тебе вопрос?"
"Почему это вдруг заставило меня нервничать?
— Давай.
— Ты бы повторил все это, если бы мог?
Я взглянул на него:
— Почему ты спрашиваешь?
— Потому что. Просто ответь.
— Повторил бы я? В ту же секунду. Я выпил два и собираюсь заказать третий.
Он улыбнулся. Очевидно, настал мой черед задать такой же вопрос, но я решил не смущать его. Это был мой любимый Оливер: тот, кто думал, как и я.
— Видеть тебя сейчас, словно пробудиться от двадцатилетней комы. Ты оглядываешься и понимаешь, что твоя жена ушла от тебя, твои дети, чье детство ты совершенно упустил, выросли во взрослых мужчин, кто-то уже женился, твои родители умерли давным-давно, у тебя нет друзей, и это личико, глядящее на тебя через очки, принадлежит никому иному, как твоему внуку, приехавшему поприветствовать дедушку после долгого сна.