Когда я спустился вниз, отец пил коктейли с репортером из Франции. «Почему бы тебе что-нибудь не сыграть?» — спросил он. «Non mi va»25. «E perche non ti va»26, — он принял во внимание мой тон. «Perche non mi va!»27 — вспылил я.
Перешагнув главный барьер сегодняшним утром, теперь я мог, кажется, открыто выражать все, бывшее на уме.
— Возможно, тебе тоже стоит выпить немного вина, — примирительно заметил отец.
Мафалда объявила, что ужин подан.
— Разве еще не рано для ужина? — легкая паника моментально захватила меня.
— Уже половина девятого."
"Мать была занята: сопровождала одного из своих друзей. Приехав на машине, он собирался уезжать и не поддавался уговорам остаться на вечер.
Я был благодарен, что француз по-прежнему сидел на краю кресла, держа пустой стакан обеими руками, и не двигался, отвечая на вопрос отца, что он думает о прошедшем оперном сезоне. Он не мог встать, не ответив.
Ужин откладывался еще на пять-десять минут. Если он опоздает — он не будет есть с нами.
— Noi ci mettiamo a tavola28, — сказала мать. Она попросила меня сесть рядом с ней.
Место Оливера оставалось пустым. Мать посетовала, он мог бы хотя бы предупредить, что не придет.
Отец опять проявил мягкость, это снова могло быть из-за лодки.
— Ее стоит навсегда убрать от воды подальше!
— Но лодка у причала, — сказал я.
— Тогда, должно быть, это переводчик. Кто сказал мне, что он отправился к переводчику этим вечером? — спросила мать.
«Нельзя показывать беспокойство. Нельзя показывать волнение. Оставайся спокойным». Я не хотел опять нос в крови. Но тот момент, что казался благословением — наша поездка на велосипедах до piazzetta и обратно, наш разговор — сейчас принадлежал другому временному сегменту. Как будто он случился с другим мной в другой жизни, и она не очень-то отличалась от моей собственной, а эти удаленные несколько секунд между нами разбросали нас на световые годы.
Вскоре другу матери, все-таки решившему в последнюю минут остаться на ужин, предложили сесть на мое место за обедом. Сервировку Оливера немедленно убрали.