Я твой сегодня и всегда, и в радости, и в горе, и в тысячах жизненных перипетий. – Его голос стал невообразимо мягким, как настоящий бархат. – Но сейчас, я хочу просто держать тебя в объятиях, Пандора... сердце моё, мой медленный вальс, моя сладкая судьба. Позволь мне сегодня просто оберегать твои сны... а утром я буду тебя боготворить, как ты того заслуживаешь. Что скажешь?
Да. О, да. ""Боготворить"" - прозвучало приятно. ""Сон"" - тоже звучало заманчиво. Пандора внезапно ощутила себя такой усталой, что была не в состоянии произнести ни слова, её разум погрузился в приятную теплую, мягкую, как одеяло, темноту, а руки Габриэля теснее прижали её к груди.
Эпилог
6 декабря, 1877
– Не шевелитесь, – пробормотала Гарретт Гибсон, слегка оттянув мочку Пандоры, устанавливая кончик стальной трубки отоскопа в её ухо. Она прищурилась, глядя через окуляр в микроскопическую увеличительную линзу, пока Пандора сидела, опустив голову на кожаный стол.
Во время осмотра они обнаружили, что левым ухом Пандора может расслышать тиканье часов на расстоянии полдюйма и повышенный голос на расстоянии шести футов, хотя вне зависимости от дальности не улавливает тихий.
Не убирая отоскопа, Гарретт потянулась за карандашом и набросала чертёж на скорую руку.
– Барабанную перепонку называют тимпан, – пробормотала она. – Я вижу рваное повреждение от детской травмы и шрамы от хронического воспаления.
– Можно ли что-то сделать? – спросила Пандора.
– Поскольку такое состояние сохранялось в течение стольких лет, я бы не ожидала полного восстановления слуха.
Пандора чуть ли не задрожала от волнения.
– Правда?
– Мы начнём с ежедневного полоскания уха антисептическим раствором, чтобы поспособствовать заживлению. Через неделю я приглашу вас на ещё один приём, и мы нанесём нитрат серебра по краям разрыва, чтобы стимулировать рост новых тканей.