– Вы не можете думать, что я на это соглашусь.
К её раздражению, он посмотрел на Пандору, словно она была невинна, как только что снесённое яйцо.
– Я понимаю.
Её глаза сузились.
– Что вы понимаете?
– Вы боитесь.
– Я не боюсь! – Собрав в себе всё чувство собственного достоинства, она добавила: – Но я бы предпочла что-нибудь другое.
– Нет.
Её недоверчивый взгляд метнулся на него, в ней вспыхнул темперамент Рэвенелов, словно только что перемешанные угли.
– Я очень старалась вас невзлюбить, – мрачно сказала она.
– Если хотите, можете отказаться от игры, – безразлично проговорил Габриэль. – Но если решитесь сыграть и проиграете, то придётся вам сделать именно это. – Он сидел, откинувшись на стуле, и наблюдал за тем, как она изо всех сил пыталась взять себя в руки.
Зачем он бросал ей подобный вызов? И почему она колебалась?
Какой-то безумный порыв удержал её от отказа. Какая-то бессмыслица. Она сама себя не понимала. Пандору переполняли запутанные чувства: смесь ужаса и очарования.
Комнату заполняли отголоски разговоров, музыки, смеха, звон чашек и блюдец, хрустальных графинов и бокалов, шелест карт за соседним столом, где играли в вист, тактичное бормотание слуг, джентльменов, заходящих обратно в помещение, выкурив сигару на балконе. Она находила практически невероятным то, что они и с Габриэлем обсуждали нечто настолько возмутительное посреди респектабельного семейного сбора.
Да. Ей было страшно. Они играли очень по-взрослому, с реальными рисками и последствиями.
Выглянув в панорамное окно, Пандора заметила, что на балконе стало пустынно и сумрачно, с соседнего мыса опускалась ночь.
– Мы можем выйти на минутку? – тихо спросила она.
Габриэль встал и помог ей подняться со стула.
Они вышли на крытый балкон, который тянулся по всей длине главной части дома, по бокам его обрамляли решётки и вьющиеся розы.
Прислонившись к одной из белоснежных опорных колонн, Пандора сложила руки на груди.
Габриэль встал рядом с ней, смотря в противоположную сторону на море и упёршись руками в балконные перила.