Но чувствовать бешеное пульсирование паники на кончиках пальцев, когда я душил этого засранца, было чертовски красиво и гораздо приятнее, чем отстраненное использование ножа или пистолета.
— Никогда больше не говори о ней, понял?
— Ты позволил Фальконе убить собственную жену. Тебе должно быть стыдно.
— Она уже давно перестала быть моей женой, да и никогда не была ею в истинном смысле этого слова. Если бы Невио не убил ее, я бы сделал это и наслаждался каждой секундой.
Антоначи издал гогот. — Надеюсь, ты будешь наслаждаться ее бесплодным телом.
Не успел он закончить фразу, как я уже был на ногах и ворвался обратно на сцену.
Невио был быстрее. Он уселся на Антоначи и схватил его за горло, нос к носу, с широкой ухмылкой на лице.
Я подошел к нему, когда Римо бросил нож в человека, которого я душил несколько минут назад, и вонзил его ему в горло, отчего кровь хлынула и залила все вокруг.
— Я знал, что он скажет что-нибудь, чтобы снова вывести меня из себя, — сказал Римо с извращенной ухмылкой.
Невио надавил пальцами на глаза Антоначи, но я отпихнул его в сторону. Он тоже выглядел готовым напасть на меня.
— Только не его глаза, — прорычал я. — Я хочу видеть в них его страдания.
Невио улыбнулся, как будто впервые в жизни он не хотел меня убить. Я протянул руку, и Максимус бросил мне молоток и несколько гвоздей.
— Он мой, не забывай, — с нетерпением произнес Невио.
— Не волнуйся. От него останется достаточно для пыток. — Как только я проткнул гвоздями колени, голени и ладони Антоначи, я проглотил собственную ярость и отступил назад, чтобы дать Невио возможность сделать свой ход.
Если раньше мне казалось, что он удивительно контролирует себя, то теперь я понял, почему. Он сдерживал свою ярость, чтобы она досталась Антоначи.
Когда Римо и Невио покончили с семью мужчинами, сцена и все, кто на ней находился, были залиты кровью. Она капала со сцены на землю внизу, попадала на обувь солдат, стоявших слишком близко.
— С этого дня Фамилия и Каморра стоят вместе.
35
Грета
Мама смотрела, как я делаю один с трудом заработанный шаг за другим. Теперь, когда Амо был в Нью-Йорке, я работала еще усерднее. Я хотела добиться прогресса, чтобы он больше не беспокоился обо мне, хотела, чтобы это стало его рождественским подарком.
— У тебя есть минутка? — спросила мама.
Я подошла к ней с костылями и опустилась рядом с ней.