— Значит ли это, что ты меня прощаешь? — прошептал он мне в макушку.
Я ахнула, отстраняясь. — Ты это слышал?
Он пожал плечами, скользнул руками к моему лицу и приблизил свои губы к моим. — И мое сердце тоже принадлежит тебе, Хантир Гвеневиве.
Всхлип облегчения потряс мое тело. Не только от его слов, но и от него самого.
Он был здесь, теплый и твердый, напротив меня, обнимал меня, говорил со мной.
— Я думала, ты меня бросил, — прошептала я ему. Его лоб прижался к моему, его горячее дыхание коснулось моих губ.
— Осторожно, — поддразнил он, в его голосе снова зазвучал игривый флирт.
Я рассмеялась, по лицу потекли слезы, и поцеловала его.
Мои руки задрожали, когда я положила их ему на грудь. Он накрыл их своими, прижав к своей окровавленной и разорванной рубашке. Этот поцелуй был нежным и мягким. Он был уязвимым. Легким.
Я отстранилась, губы дрожали. — Мне нужно смыть с себя эту кровь.
Я видела сдерживание на лице Вульфа, но он не сопротивлялся, пока я отстранялась и осматривала комнату в поисках чего-нибудь, что могло бы очистить мою окровавленную, избитую кожу.
Тот, кто здесь жил, должно быть, был очень богат. Посреди комнаты стояла большая кровать на массивных деревянных столбах. Кровать была застелена и покрыта тонким слоем пыли.
У дальней стены стоял идеальный письменный стол, над которым висело разбитое зеркало.
Я прошла мимо него и направилась к дверному проему в глубине комнаты. Дверь была сорвана с петель, но я вскрикнула от облегчения, увидев внутри полноценную уборную.
Я быстро нашла небольшую тряпку и принялась вытирать руки, стараясь соскрести с кожи засохшую кровь и въевшуюся грязь.
И тут я заметила каплю из трубы в душе.
Если здесь все еще есть вода, это может вернуть мне утраченную веру в роскошь Золотого города.
Я повернула ручку.
И, черт возьми, вода полилась с потолка. Я чуть не расплакалась от облегчения.
Через несколько мгновений от воды пошел пар, и у меня задрожали колени.
Бегущая вода.
В дверях появился Вульф. — Это…
— Горячий душ? Да. — Смех сотряс мое тело. — Да, это так.
Он тоже улыбнулся, и на краткий миг в стене скорби, обступившей мое сердце, появилась трещина.
— Я оставлю тебя в покое, — сказал он через мгновение. — Бери столько времени, сколько тебе нужно.
Я не стала просить его попытаться восстановить сломанную дверь. Он уважал мои границы. Во всяком случае, то немногое, что от них осталось.