Откуда он мог его знать, он, решительно закрепивший за собой репутацию слабого мужчины, напуганного слухами, бродившими по, городу, отгородившего себя от всего мира своей угрюмостью и преисполненного, благодарности, к тому, кто, как ему казалось, мог навеки исключить его из списка пригодных для работы, но считавший себя спасенным им и тем самым связанный с всемогущим Кепфеллом, он мог двигаться только в состоянии этого подчинения. Для того, чтобы познать истину, ему нужна была любовь. А была ли у него еще любовь к своему сыну, к Марисе, Джейд? И как бы в свое самооправдание Джон Перкинс, слывший молчальником, начал бормотать какие‑то слова, перешедшие в длинный и страстный монолог.
— Ты хочешь, чтоб я тебе рассказал, — прорычал он вдруг в адрес Джо, который всего–навсего требовал простого ответа на простой вопрос, — ты хочешь, чтобы я тебе сказал, чтобы объяснил, чем была вся наша жизнь все эти годы, пока ты был в тюрьме. Ну давай поговорим о деньгах, например.
Мариса, понимая, что дом сносит ураган, пыталась заставить отца замолчать, спасти свое жилище. Бесполезно, она почти воочию видела, как распадается их очаг, как окна и двери срываются с петель, как сносит крышу, как валятся со страшным шумом стены.
Отец продолжал:
— Джо, ты был нашей надеждой, ты был тем, кто должен был познать удачу и собрать состояние.
С шумом хлопнула дверь. Сначала раз, потом другой. Это Джейд, быстро подняв свою пляжную сумку, выскочила из рушащегося дома, и сразу же за ней последовал брат.
Мариса, пристально посмотрев на своего мужа, сказала:
— Запомни, Джо останется в Санта–Барбаре и будет делать все, что захочет.