Раздался какой–то звук: я повернулся и — слава богу! — увидел Калеба. Он наблюдал за мной через один из глазков, оставленных в закрашенных окнах. Калеб открыл дверь и, улыбаясь во весь рот, сгреб меня в охапку.
— Что случилось? — спросил я, показывая на следы борьбы возле входа и кровь на дверях. Неужели я приводил к друзьям охотников?
— Приходили прошлой ночью, — совершенно спокойно ответил он, будто речь шла о погоде.
— Сколько их было?
Я осмотрелся: тел не было, но здесь явно недавно шла борьба, валялись какие–то обломки, непонятные куски…
— Достаточно.
— В порядке.
Я присел на корточки, чтобы лучше рассмотреть кровавые следы.
— Как они открыли дверь?
Калеб пожал плечами, почесал в затылке. Я был комком нервов, а он — воплощением спокойствия.
— Когда стемнело, в дверь постучали. Я решил, что это ты.
— Они постучали в дверь?
— Да. А я, болван, открыл, даже не проверив.
Я сглотнул слюну, стало трудно дышать.
— Их было четверо. Знаешь эти, с засохшей кровью вокруг рта, — продолжил Калеб и пальцем быстро обвел губы.
Я смотрел на его перевязанные руки."
"— А, пустяк! — сказал он, поймав мой взгляд. Они на меня кинулись, но я успел захлопнуть дверь. Они бы, наверное, прорвались внутрь, но я взбежал по лестнице на террасу и стал бросать вниз сковородки, кастрюли, какие–то тарелки. А когда они чуть отошли, взялся за помповую винтовку.
— Дерьмово!
— И не говори.
— То есть, ты хочешь сказать, что они запомнили?
— Никто ни разу не видел, как я вхожу сюда.
— Может, нашли по следам?
— Я старался не следить, да и снег выпал. Мне кажется, это те, что гнались за нами.
— Шутишь?
— Нет. Понимаешь, кроме этих, больше никто не видел, как я вхожу или выхожу. Говорю тебе, они умнеют с каждым днем. — Судя по всему, Калеба злил наш разговор.
— Да, только…
Я не смог договорить: вдруг стало нечем дышать, во рту пересохло, к лицу прилила кровь, навалился кашель. Я отшатнулся от двери и двумя руками оперся о капот помятой машины. Постепенно я откашлялся и снова смог нормально дышать. Я поднял голову и глянул сквозь лобовое стекло: в салоне машины сидели люди — семья, родители и дети — и смотрели прямо на меня мертвыми, замерзшими взглядами.