Думаю, когда я была подростком, я, вероятно, делала большинство из тех вещей, в которых меня обвиняли"". Ее рот кривится то ли от сожаления, то ли от смущения, как будто она сама себя изводит.
""У меня есть еще одна гипотеза"", - говорит она. ""Ну, когда в твоем детстве мать утонула, когда тебе было четырнадцать, тетя, которую ты видел умирающей в железных легких, когда тебе было двенадцать, от миастении гравис, твой дом сгорел, и ты потерял практически все..."" - пожимает она плечами. Как и Ортис, Лофтус считает, что невзгоды, пережитые в детстве, углубили ее мировоззрение и позволили ей оказаться в уникальном положении, чтобы помогать другим.
В детстве Лофтус подверглась сексуальному насилию со стороны няни. Позже, в старших классах, мальчик навалился на нее сверху, а она пыталась вырваться. Она знает, что эти переживания пугают, и не сомневается, что они имеют место. Но простого утверждения о них, по ее мнению, недостаточно для вынесения обвинительного приговора.
И она лично знает, как легко обмануться ложной памятью. Спустя много лет после смерти матери она ""вспомнила"", что обнаружила тело матери в семейном бассейне, после того как родственник настойчиво внушил ей, что так и было. Позже родственник позвонил и сказал, что ошибся: трагическое открытие сделала вовсе не Элизабет-подросток.
По ее словам, память, как и актерская игра, также творческая, впечатлительная и принципиально непостоянная. Дети особенно легко ведутся на вопросы ; социальное влияние и подкрепление могут сильно влиять на ответы детей. ""Терапевты могут даже ненароком подать сигнал, что им интересно то, что вы говорите, или выглядеть скучающими, когда им это неинтересно. И люди будут реагировать, потому что хотят, чтобы терапевт был заинтересован. Они хотят нравиться терапевту.
Полезно ли все это для детей?
Оставим на время в стороне весьма спорную теорию о том, что травматический опыт создает ""память тела"", хранящуюся таинственным образом за пределами центральной нервной системы - в шее, плече, локте.