Девушке придется сделать так, как пожелает дедушка, разве что у нее неимоверно любящий отец. Постой-ка! — Он поднял брови, словно пытаясь таким образом подстегнуть свой обленившийся разум. — Если это дочка Фенвика, она откажет.
— Откуда ты все это знаешь?
Себ пожал плечами.
— Просто знаю.
В основном, он наблюдал. Удивительно, сколько можно узнать о человеке, просто понаблюдав за ним. И послушав. Особенно, если ты так обаятелен, что люди забывают о наличии у тебя мозгов.
Себастьяна редко принимали всерьез, и ему это, скорее, нравилось.
— Нет, постой-постой, — сказал он, когда в голове всплыло изображение худенькой малышки, такой тоненькой, что, поворачиваясь боком, она едва не исчезала. — Это определенно не дочка Фенвика. У нее вообще нет груди.
Эдвард наконец прикончил последний кусок своего мясного пирога. К сожалению, запах не спешил испаряться.
— Надеюсь, ты не имел случая убедиться в этом… собственноручно? — спросил он.
— Я прекрасно могу судить о женских формах и издалека, — Себастьян оглядел комнату в поисках хоть какого-нибудь безалкогольного напитка.
— Короче, — сказал Эдвард, наблюдая, как Себастьян тяжело поднялся с дивана и пересек комнату, чтобы позвонить дворецкому. — Если она согласится, ты, считай, потерял свое графство.
Себ плюхнулся обратно на диван.
— Начнем с того, что оно никогда не было моим.
— Но могло бы быть, — сказал Эдвард, наклоняясь вперед. — Оно могло бы быть твоим. Я вот, тридцать девятый, никак не меньше, в очереди на хоть сколько-нибудь значительный титул, а ты… ты мог бы стать Ньюбури.
Себастьян проглотил поднимавшийся в горле кислый ком. Ньюбури — его дядя — был высоким и шумным, с дурным запахом изо рта и еще худшим характером. Себ просто не мог себе представить, что когда-нибудь ему придется откликаться на это имя.
— Право же, Эдвард, — ответил он, глядя в глаза кузену настолько прямо, насколько был способен в данный момент. — Мне действительно наплевать, случится это или нет.
— Не может быть.
— И все же мне плевать, — пробурчал Себ.
Эдвард уставился на него, как на умалишенного. Себастьян решил, что лучшим ответом на это будет снова развалиться на диване. Он закрыл глаза, твердо решив не открывать их, пока не принесут чай.