Видимо, ей стала гораздо лучше удаваться та актерская игра, которая в городе почему-то считается беседой.
— Я неимоверно польщен. — Он еще немного подался к ней и наклонил голову в сторону жестом, почти противоречащим его собственным словам. — Умение быть радушным хозяином — предмет моей гордости.
Аннабель взглянула на одеяло, а потом с сомнением подняла глаза на незнакомца.
Он окинул ее теплым взглядом.
— Радушие хозяина не должно зависеть от скромности жилища.
— Вы ведь не хотите сказать, что живете на хемпстедских вересковых пустошах?
— Ну уж нет! Для этого я слишком дорожу комфортом.
— Мне почему-то кажется, что новизна растаяла бы при свете зари.
— Нет, — ответил он. Глаза его приобрели отсутствующее выражение, и он произнес: — Возможно, чуть позже, но только не при свете зари.
Она хотела спросить, что он имеет в виду, но не знала, как. Он настолько погрузился в собственные мысли, что прерывать его было бы почти грубостью.
Он так и не обернулся, но где-то через минуту произнес:
— На заре все выглядит иначе. Свет более тусклый. Красноватый. Он накапливается в утреннем тумане и словно поднимается откуда-то снизу. Все выглядит иначе, — тихо повторил он. — Абсолютно все.
У Аннабель перехватило дыхание. В его голосе звучала такая тоска! Ей захотелось остаться с ним прямо здесь, на одеяле, и подождать, пока солнце не начнет подниматься над горизонтом.
— Я готов в нем купаться, — прошептал он. — Свет зари, и ничего больше.
Это должно бы шокировать Аннабель, но она чувствовала, что он обращается не к ней. На протяжении всей их беседы он, не переставая, поддразнивал ее, подтрунивал, испытывал, как далеко сможет зайти, прежде чем ханжество заставит ее бежать без оглядки.
Они предназначались не для ее ушей.
— Думаю, вы поэт, — произнесла она и улыбнулась, потому что эта мысль, по непонятной причине, принесла ей огромную радость.
Он прыснул.
— Будь так, было бы восхитительно. — Он снова обернулся к ней, и она поняла, что то состояние миновало.