Он не возражал против того, что она называла его мальчиком. Пусть, если ей это нравится. Сегодня он будет выполнять все ее капризы, делать все, что ей нравится, чего захочется извращенной фантазии.
Между ними ничего до этого вечера не было. Володя Кошелев, как и большинство мужчин, смотрел на Элеонору с вожделением. То, что эта женщина с шикарным телом заинтересуется горбуном-экспертом из ювелирного салона, которым руководил ее муж, не могло привидеться Владимиру даже в наркотическом сне. Но это случилось.
Неделю назад их глаза встретились, а потом она зашла в комнату экспертов, когда Кошелев оставался там один. Разговор у них сразу пошел странный. Владимир смотрел в насмешливые, похотливые глаза женщины и понимал, что ее интересует лишь животный секс, извращенные фантазии. А тут горбун, урод!
Но если не смотреть на фигуру этого молодого мужчины, не видеть его горба, то лицо у него очень симпатичное, даже мужественное. Притягательные глаза, длинные ресницы, сильные скулы. А как он смотрит! Этот отталкивающий, презрительный взгляд манит ее, притягивает.
Они делали вид, что шутят, хотя оба говорили то, что думали. Она о том, что женщины непредсказуемы, что они любят и просто отдаются не тем и не так, как от них ожидает общественное мнение. Он, не смущаясь, а лишь поедая ее взглядом, заверил собеседницу, что всегда был против условностей в отношениях полов. Только животная страсть способствует эмоциональному развитию мира. Именно такие чувства всегда двигали художниками, писателями, музыкантами.
Тогда-то и было назначено это свидание, просто как шутка, игра. И вот она здесь, в его квартире. Он целует ее руку и откровенно рассматривает вблизи вырез блузки, колени.
Они стояли в прихожей, а дверь была распахнута почти настежь. Владимир оторвался от женской руки и толкнул створку. Тихо лязгнул механизм замка.
Это произошло почти одновременно со звуком закрывшейся двери. Элеонора с хищной улыбкой на лице рывком повернула Владимира к себе, навалилась на него мягкой грудью. Кошелев понял, что мгновенно стал терять контроль над собой. Этот порыв швырнул его из привычного естественного мира в какой-то водоем, отвратительно сладостный, затягивающий, как болото.