— Если я буду рисовать тебя, мне нужно изучить твои формы.
Жар взорвался в паху Марка.
— Иисус Христос. Это самая сексуальная вещь, которую мне когда-либо говорили.
— Значит, ты принимаешь душ не с теми людьми, — легкий румянец окрасил щеки Тревора, прежде чем он повернулся, чтобы войти в душевую кабинку и потянуть Марка за собой. Он повернул их так, что Марк оказался под брызгами, и потянулся за мылом, все время удерживая его взгляд. Только когда он начал медленно намыливать Марка, он, наконец, отпустил руку, используя обе, чтобы распространить по телу пену.
Марк стоял неподвижно, наблюдая за Тревором, как он почти с любовью гладил его, убеждаясь, что ни один дюйм Марка не остался без присмотра. Он опустился на колени, чтобы намылить ноги Марка, его пах, его яйца, его член, который от такого особого внимания начал наливаться. Тревор посмотрел вверх и улыбнулся. Нежность в этих глазах ударила Марку прямо под грудину, разбивая в осколки то, что он слишком долго отрицал.
"Он положил руку Тревору на щеку, а затем провел пальцем по его губам. Тревор приоткрыл рот и засосал палец внутрь. Но это было больше, чем действо, которое поразило Марка так, как он не ожидал — это была забота и почтение, которые Тревор оказывал ему. Как будто Марк был для него кем-то очень значимым.
Одиночество. Вот что это было. Это было чувство, портящее радость и удовлетворение, которые он чувствовал почти с того момента, как накануне вечером Тревор сел за его стол.
— Эй, — голос Тревора вернул его в реальность.
— Я здесь.
Тревор поднялся на ноги и протянул мыло.
— Хорошо, потому что теперь твоя очередь.
— Повернись, Пикассо, — поддразнил Марк.
Тревор поднял брови и повернулся к Марку спиной.
— Ха-ха. Я намного лучше этого халтурщика.
— Хм… — Марк поцеловал Тревора в затылок, а потом ущипнул за ягодицу, вызывая легкий трепет и стон. — Я думаю, ты только что разозлил всю элиту искусства на планете.