— Где?! А что случилось? — Я невольно обернулся и поискал глазами Зуба, неторопливо допивавшего свой чай.
— Кажется, живот заболел. Скоро придет…
— Ну, живот не голова. Слушай, Малик, когда Фима вернется, скажи ему: пусть не психует и ничего не боится. Все будет нормально. Понял?
— Понял, — ответил он с чуть заметной иронией воспитанного человека, услышавшего несусветную чушь, но, в силу своей тактичности, удержавшегося от комментариев…
«Может быть, и вправду не стоит лезть во всю эту свару?» — рассуждал я, сидя в полковом клубе и созерцая кинофильм про войну.
Затем я принялся ломать голову, как мне вести себя во время объяснения со «стариками», а оно, судя по той бурной агитационной деятельности, какую развил Зуб, не за горами. Мне припомнилось, как год назад «старики» под председательством Мазаева судили одного «лимона» за то, что тот воровал из тумбочек жратву, а сваливал вину на якобы всегда голодных «сынков».
Наступая в темноте на ноги, я выбрался на воздух покурить. В темноте терялись черные объемы автопарка. Стояла трескучая цикадная тишина, нарушаемая воем авиабомб и стуком пулеметов, словно недалеко шел бой.
После вечерней поверки и отбоя, когда все уже лежали в койках, старшина Высовень, подозрительно поводя носом, несколько раз обошел казарму, словно старался разнюхать, какой сюрприз готовит ему целый состав батареи по случаю ста дней до приказа.
— А? Что?! Товарищ прапорщик… — вскинулся тот, будто внезапно разбуженный.
— Смотри, казанская сирота! Ох, смотри! — пригрозил старшина.
— Вы о чем?
— Все о том же!"
"Камал недоумевающе пожал плечами и, картинно уронив голову на подушку, закрыл глаза. Прапорщик пробубнил еще что-то дневальному, сходил наверх в каптерку, видимо выискивая спиртное, и наконец ушел.