На стеклянной полочке большой хрустальный графин принимал парад рюмок и фужеров, а в глубине, среди чашек, плутал фаянсовый Сусанин с топором, заткнутым за красный кушак. Пол в комнате был так густо намастичен, что подметки при ходьбе прилипали к паркету и звонко отщелкивали. За окном, на прохладе, висела туго набитая продуктами авоська.
— Садись, красный следопыт! — пригласил меня Ветераныч.
Над столом, накрытым для вечернего чаепития, висел в рамочке небольшой, пожелтевший фотоснимок: три молодых, коротко остриженных бойца стоят, обнявшись, и радостно улыбаются друг другу.
— Это я! — гордо указал Ветераныч на одного из красноармейцев, самого худенького.
И это в самом деле был он.
— А вот — Витька Кирьянов, — ткнув пальцев, пояснил Ветераныч, — дружок мой… Пал смертью храбрых. Только пилотка осталась…
И Семен Валерьянович положил передо мной старенькую, засалившуюся на отворотах пилотку. В том месте, где раньше была звездочка, темнело пятиконечное пятнышко.
— Я для вашего музея воспоминания составил, — продолжал он. — Мне их в заводоуправлении девчонки — за шоколадку — перестукали. Гляди! — И Ветераныч достал из-под клеенки несколько страничек машинописного текста.
Если б сегодня кто-нибудь дал мне свои мемуары, выбитые золотом по мрамору, я бы, наверное, удивился меньше, чем в ту минуту.
Дома я внимательно прочитал воспоминания Ветераныча. В них рассказывалось о том, как взвод необстрелянных бойцов, получив приказ остановить прорвавшихся немцев, занял оборону возле деревни Васино.
— Нет, — твердо ответил боец Черенцов. — Я не могу бросить товарищей!
— Ты должен! — настаивал старший сержант.
— Нет!!
— Я приказываю!!!
Боец Черенцов, превозмогая невероятные опасности, выполнил приказ, но когда к Васинскому рубежу подоспело подкрепление, ни одного защитника не было в живых.
«Всех наградить! Всех до единого…» — глухо повторял, стоя на краю дымящейся траншеи, вытирая слезы рукавом шинели, старый боевой генерал.