Ты выйдешь замуж за одноногого калеку?
Я бросила на него отчаянный взгляд – хоть бы при ребенке воздержался от своих дурацких шуток! Но Никки, кажется, нас не слушал, потому как совершенно не отреагировал на слова про «замуж».
Пока я, встав коленями в снег, укутывала мальчика в свою жакетку, потому что мне казалось, что ему все же холодно, Никки так и стоял, вцепившись пальцами в мое плечо, – будто боялся снова потеряться. А когда я закончила и попыталась встать, он вдруг обвил руками мою шею и прижался всем тельцем.
– Никки, ну что ты… я тебя больше не потеряю, обещаю.
Он и сейчас не ответил, только жался сильнее и так отчаянно, что у меня снова начал нарастать комок в горле. А через секунду этот комок вылился в слезы – теплые и почему-то даже приятные, сквозь которые хотелось улыбаться. Крепко обняв Никки в ответ, я гладила его по мокрым волосам и шептала на ухо слова – глупые, безрассудные, будто вся моя выверенная сдержанность рухнула сейчас, оставляя лишь бесконечную нежность к этому мальчику.
А потом я почувствовала, как на уже замерзающие мои плечи легла тяжелая ткань – это Ильицкий накинул мне шинель. И прежде чем я обернулась к нему, он каким-то быстрым и неловким движением прижался губами к моему виску и шепнул:
– Прости.
Глава двадцать четвертая"
"О произошедшем – что Никки едва не погиб, потому что я за ним не уследила, – спустя полчаса я сама рассказала Елене Сергеевне. Хотя Ильицкий по дороге домой и взял полушутливым тоном с мальчика обещание, что «мы ведь не расскажем ничего маме?» – а тот заговорщически кивнул.
Но доброту Полесовой – или же ее безрассудство – я снова недооценила.
– Что – на льдине прямо так и стоял? Ах, божечки, страсти какие вы говорите… Дружочек, вы, верно, сами просто переволновались – наверняка все было не так страшно. Я потрогала ручки Николушки, так он даже не замерз.