Не помню, чтобы она хоть раз улыбнулась от души. Да и меня за каждую смешинку – буквально каждую – отправляла к себе в комнату пять раз отчитывать «Отче наш». И я же, дурочка, действительно отчитывала. Пять раз, будто она проверить могла… А отчитав, каждый раз обещала себе, что коли у меня будут дети, то я их никогда наказывать не стану.
Полесова тяжело вздохнула, глядя в окно на тонущую в сумерках улицу.
– Совсем меня иначе воспитывали, да… я ведь и мужчин толком не видела никогда: Жорж первым был, кто меня, дебютантку, на вальс пригласил да сказал пару любезных слов.
Полесова надолго замолчала, по-прежнему глядя за окно, и я спросила как можно небрежней:
– Елена Сергеевна, а из мальчиков ваших похож ли кто на дедушку?
Едва ли ее ответ помог бы мне в поисках Сорокина. Признаться, мне больше хотелось отвлечь Полесову от невеселых мыслей: как бы там ни было, а детей своих Елена Сергеевна любила безумно, уж как умела, и за разговорами о них, настроение ее всегда улучшалось.
Полесова и правда оживилась, даже снова повернулась ко мне.
– Я ведь и сама батюшку не помню толком… – с застенчивой улыбкой ответила она, – совсем крошкой его видела в последний раз. Но маменька, покуда была жива, часто повторяла, что Серж уж больно на него похож – одно лицо буквально! Маменька рассказывала, что папá очень видным мужчиною был. Хоть и признавала, что не такой красавец, как Жорж.
– А портретов Сергея Васильевича не осталось ли? – спросила я снова.
– Ах, да вы спрашивали уже, Лидочка, – не осталось.
* * *Что касается детей, то мне очень бы хотелось сказать, что после Березового отношения наши улучшились. Но увы.