Вы проспали больного, а я теперь что, до ночи должна на службе торчать из-за вас?
— Не из-за меня. Из-за пациента. Наша экстренная операционная приспособлена только для самых незатейливых вмешательств. Я просто боюсь оперировать там.
— Подождите до завтра. Обещаю, найду вам место прямо с утра.
— Нет, такую ответственность я на себя не возьму. До завтра больной может умереть.
— Я могу вас пустить, — вдруг просунулась в дверь круглая рожица. — Ирина Анатольевна, я стол еще не разбирала. Пусть везут, а после операции я сама все помою и запру.
Старшая болезненно поморщилась. Ясно было, что ей не хотелось создавать прецедент, но теперь ее отказ выглядел бы самодурством.
Миллер вышел в коридор.
— Спасибо вам, Таня.
— Не за что пока.
— Можно подавать больного?
Девушка смешно насупилась.
— Так, — сказала она после недолгих размышлений. — Минут через пятнадцать везите, не раньше, я пока стол протру и анестезиологам позвоню. Вы дайте мне свой номер мобильного, я вам эсэмэску пришлю, когда можно будет идти оперировать.
Он смотрел на нее во все глаза. Наверное, так бывает удивлен молодой муж, обнаружив, что жена не только великолепная кулинарка, но еще футбольная болельщица и фанатка подледной рыбалки.
— Вы хотите сказать, что сами все организуете? — недоверчиво переспросил он. — А мне останется только оперировать?
— Да, а что такого? Ведь не поп за службой, а служба за попом ходит.
Первое впечатление не обмануло.
Операция длилась уже шесть часов, рабочий день давным-давно закончился, но Миллер не услышал ни одной жалобы, ни одного упрека в свой адрес. Наоборот, те немногие слова, которые Таня позволила себе сказать во время операции, действовали на него как глоток крепкого кофе. Ближе к концу, когда профессор был уже измотан и никак не мог найти источник кровотечения, он раздраженно потребовал поменять ему перчатки: эти якобы расползлись и мешают оперировать.
— Любой каприз! — сказала она весело, и Миллер вдруг почувствовал прилив сил.