Никогда так много не рассказывал о себе, даже, наверное, психологу. Но Эля требует от меня жертв. И я, черт побери, готов ей их дать только для того, чтобы она не закрывалась и позволила копнуть в нее глубже. Раскрывайся, моя девочка, ради тебя я жертвую своим самолюбием.
— Что случилось после встречи со мной? — она вдруг оживает, поворачиваясь ко мне.
— С психологом принято делиться самым личным. Я не был готов делиться с ней тобой.
И это не игра слов. Я откровенен. Я вообще не лгу женщинам. Никогда. Если я не готов говорить, то просто молчу.
Элина выгибает бровь и хищно улыбается. Маленькая, обиженная, подавленная моей сессией девочка засыпает, просыпается хищница. И мне страшно. Кажется, меня ждет порка. Глубоко дышу, отходя от своего вскрытия. Но, похоже, передышки не будет.
— Ты не ешь мои блины? — хитро спрашивает она, пытаясь спрятать шкодную улыбку.
— Я не голоден, но попробую. Ты так старалась, вытанцовывая возле плиты.
— Позвольте мне вас накормить, мой Мастер? — она берет скрученный блин и окунает его в сгущёнку, которая начинает стекать по ее пальцам и капать на стол.
— Позволь мне самому.
Очень стараюсь не обращать внимания на липкие сладкие капли.
— Не-е-е-е-т, — мстительно тянет она. — Пришло время моей сессии, Мастер.
— Я вправе отказаться.
— Ох, нет у вас такого права. — Пока мы говорим, сгущёнка практически заливает ее ладонь, стекая с блина, и она макает еще. — Вы не давали мне выбора на вашей сессии. А мне не понравилось, и я хочу сатисфакции.
Она подносит блинчик к моим губам, и капли стекают на мою черную рубашку.
— Бл*дь! — срываюсь я, смотря на перепачканную рубашку.
— О, Мастер ругается матом. Это плохой знак? — смеется. — Кушай, пока я не залила твои идеальные брюки. Окрой рот! — строгая, приказывает, но хитрая.
— Окей, моя жестокая девочка.
Откусываю блин с приторной сгущенкой, жую, еще и еще, пока она не скармливает мне все.
— Нет, еще не все. Пальчики, — демонстрирует мне свои сладкие испачканные пальцы. Агрессивно оскаливаюсь, хватаю ее за запястья и дергаю на себя, так что ее грудь впечатывается в мою испачканную рубашку.
— Смотрю на вас, Мастер, и думаю, кто же вы? Бог или все же дьявол? — спрашивает она, позволяя мне смотреть в нее глубже. Открытая. Там, внутри нее, боль. Но она хочет, чтобы ее от этой боли избавили.