Я так понимаю, таких мест много. Иди к своему ребенку.
– В тебе говорит обида. И я виноват, очень виноват, но я хочу искупить свою вину, все тебе объяснить, начать все сначала. Хочу, чтобы ты поняла, почему я скрывал их...
– И почему же? Что нового ты скажешь? – вздыхаю. – Чем сможешь оправдать свою трусость?
Вижу, как его ладонь сжимает пластик. Что, Глеб, трудно смотреть правде в глаза?
– Можешь называть это трусостью. Я боялся тебя потерять, прекрасно зная, как ты отреагируешь. Я хотел разобраться с этой проблемой!
– Ребенок – это не проблема, Глеб, когда ты это поймешь?
– Черт, я не то хотел сказать!
– Ты снова злишься, – указываю ему на очевидное.
– Все будет не так, – горячо убеждает меня, а я должна хотя бы нервничать, но во мне больше нет чувств. Ничего нет.
Лишь пустота. Тлен. Наша любовь умерла.
На время отключаюсь и даже не слушаю его слова, он говорит быстро-быстро, горячась, размахивая руками. Напоминает мне меня, когда я пыталась добиться от него эмоций. Мы поменялись ролями. Тогда он только обвинял, упрекал и нападал. Но я вместо агрессии предпочитаю спокойное равнодушие.
– ...ты сейчас не в себе, – доносятся до меня обрывки фраз. – Ты успокоишься, и мы поговорим.
– Ты не представляешь, насколько я в себе, Глеб.
– Я понял, Ксюша, дай нам справиться с этой болью вместе, дай мне доказать, что я раскаиваюсь, – говорит еле слышно, голос прерывается, я вижу, как ему больно, но не испытываю даже удовлетворения и злорадства. Ничего.
И это так сильно меня пугает. Ощущение, будто моя душа убита и осталась только пустая оболочка.
– Уходи, уходи, Глеб, и не возвращайся, никогда! Забудь мой адрес и номер телефона. Не пытайся подобраться ко мне через своих знакомых или моих родных. Ты сказал и сделал слишком много, чтобы иметь право хотя бы разговаривать со мной.