Я ужаснулась в очередной раз тому беспредельному хаосу, который творился здесь. И особенно равнодушию брата к судьбе своей сестры. Да, Фатима меня ненавидела и желала мне смерти, но… но я знала почему, и я ненавидела ее так же сильно. Смерти не желала, могла лишь понять. Понять, что значит любить и осознать, что твой мужчина желает другую, спит с другой… с другими. И их много, их всегда много, и тебе найдется замена. Нет уверенности ни в чем. Я бы отнесла ей воды, если бы меня здесь не заперли, и когда пришла Зухра с тазом воды и кувшином, я взмолилась, чтоб она дала попить несчастной, висящей на столбе.
— Кого пожалеть? Фатиму? Эту змею ядовитую? Я бы яду ей отнесла.
— Она человек… она прежде всего человек, даже если и совершила самое страшное зло на свете, ее надо судить и потом наказывать по законам человеческим, а не звериным.
— У нас свои законы… она посмела проявить своеволие, неуважение к своему Господину и тронула то, что ей не принадлежит.
Зухра поставила чан и принялась развязывать завязки на моей джалабее.
— Как же они вас избили. Синяки везде… А вы жалеете ее.
— Потому что я не она.
Зухра больше ничего не сказала, она обтерла мое тело водой с мылом, вымыла мои волосы и помогла надеть чистую одежду. Фатима теперь тихо поскуливала и иногда звала то Кудрата, то своего брата.
* * *Он пришел ко мне совершенно неожиданно.
— Думал, не найду уже… думал, это конец.
Шепчет очень тихо, словно сам себе, лихорадочно перебирая мои волосы, сжимая их пальцами, почти причиняя боль.
— Пусть бы был конец. Не трогай меня… не прикасайся ко мне.
Уперлась руками ему в грудь, отталкивая, но он впился мне в волосы и не дал увернуться из его объятий.
— Конец будет, когда я решу, Настя.
Наверное, только сейчас я заметила, что он больше ни разу не назвал меня Альшитой. Как все противоречиво в этом мире, но именно сейчас мне до боли хотелось, чтобы он опять ласково назвал меня своей Зимой.