Заявляю вам, — он сделал полупоклон в сторону семейства донны Флоренсии, не обращая внимания на проклятья Фабиана, который пытался остановить кровь, и вопли Фелисаны, которая умоляла капитана вступиться за ее брата, — что донна Катарина больна, но в сознании и под присмотром опытного врача. Если желаете помочь — помолитесь о ее выздоровлении, и не мешайте.
— С каких это пор вы стали мальчиком на побегушках у бывшего конюха? — осведомилась донна Флоренсия, взглядом заставив Фелисану замолчать. — Что скажут ваши родители, а паче того — ваша уважаемая тетушка, когда узнают об этом?
— Уверен, они скажут, что нет ничего зазорного, чтобы служить тому, кто благороднее тебя, — сказал дон Тадео.
— Благороднее? — донна Флоренсия приподняла брови. — Вы, наверное, заговариваетесь, добрый дон?
— Благородство определяется не только кровью, дорогая донна, — последовал ответ. — Кроме крови есть еще душа, если вы помните о такой составляющей. А герцог дель Астра, смею заметить, обладает самой благородной душой, кроме, конечно же, его величества.
— Смотрю, он и вас обратил в свою веру, — заметила донна Флоренсия. — Сначала вы отдали ему женщину, а потом и сердце?
Этот едкий выпад остался без ответа, потому что в дело вмешался капитан Гаспар.
— Не пойму, — обратился он к дону Тадео. — Вы говорите о благородстве герцога, но не вас ли он совсем недавно волок по Тьерге на пинках?
— Это была всего лишь дружеская шутка, — возразил дон Тадео, не моргнув глазом.
— Дружеская? — не поверил капитан.
"— Боюсь, мы немного перебрали фалернского за завтраком, — повинился дон Тадео. — Приносим извинения, что побеспокоили, и я готов оплатить все судебные издержки.
Донне Флоренсии пришлось убраться ни с чем, а дон Тадео, любезно распрощавшись с капитаном, вернулся в Каса-Пелирохо, где его ждала заплаканная Лусия.
Миновал вечер, спустилась ночь, но в Каса-Пелирохо никто не спал. Слуги молились за свою хозяйку, а Катарине становилось все хуже.
— Боюсь, до утра она не дотянет, — сказал он дону Тадео.
Лусия горестно застонала, и дон Тадео обнял ее.
— Будем молиться, — сказал он. — Больше нам ничего не остается.
Было три часа пополуночи, когда дверь в спальню распахнулась, и на пороге появился Хоэль.