Не меняясь в лице, произносит:
— Тогда давай отвезу тебя домой. Для «Веспы» погоды неважная.
Помедлив, отвечаю:
— Я приехала на такси…
— Окей. Подвезти тебя?
Он предлагает отвезти меня домой?! Палач?
Смотрю на него во все глаза. Он чуть выгибает брови, и даже за шумом дождя слышу его дыхание, пока молчим.
Мой ответ — нет.
Нет. Ни за что. Я не хочу оставаться с ним наедине. Я даже не знаю, как себя с ним вести, несмотря на то что знаю о нем предостаточно. Все мои инстинкты бесятся. И внутренности тоже…
— Спасибо, нет… — говорю, сжимая в кулаке ворот его бомбера.
Его взгляд делает круг по моему лицу и касается губ. Кажется, не дышу, пока длится его ответное молчание.
— Окей, — произносит наконец-то. — Тогда хорошего вечера…
— И тебе…
Он сбегает по ступенькам, и я вижу, что его «Ауди» припаркована прямо за тем джипом. Пока обе машины отъезжают, сердце молотит по ребрам и под бомбером мне становится жарко.
Глава 8
Я пялюсь на удаляющиеся в ночь фары до тех пор, пока они не растворяются в пелене дождя окончательно.
Он что, ее мне оставил?!
Нашивка на рукаве определяет стоимость бомбера как ни черта не бюджетную, по крайней мере для меня, и я не думаю, что этот шеврон Палач купил в интернет-магазине.
Теперь не знаю, отчего меня колотит: то ли от последствий переохлаждения, про которое успела позабыть, то ли оттого, что в ушах все еще стоят заданные хрипловатым низким голосом вопросы.
Все мысли в кучу, и я не знаю, как быть дальше: вернуться в клуб или отправиться домой; уверена, именно последнее устроило бы Божену больше всего.
Какая разница, если я все еще с места не могу сдвинуться. Стою как приклеенная!
По щеке ударяет ветер вперемешку с моросью.
Закусив губу, засовываю руку в один из карманов и обнаруживаю в нем пустоту, а во втором — пластиковый коробок мятной жвачки.
Эта находка кажется мне такой личной, что я снова кусаю губы, бросая взгляд на опустевший подъезд к клубу.
Я даже близко не представляю, где он и его друзья тусуются. Зато знаю, что его родители погибли, когда он был маленьким. Его воспитывал дядя, какой-то адвокат. В шестнадцать Палач сделал татуировку, кажется, надпись на плече, и опекун заставил ее свести, сказав, что тот может делать с собой все, что захочет, но только после совершеннолетия.
Говорили, на память о том случае у него остался шрам.