Широкое и всегда спокойно-самодовольное лицо Ивана сейчас почти белое. На лбу испарина, губы потрескались. Вид у него более чем нездоровый. А одна бровь, кажется, трясется.
Мне даже приходит в голову мысль, что его могут признать невменяемым. Тогда он отправится на лечение и выйдет безнаказанным. Но в конце концов, если он болен, пусть его реально лечат. Я же больше никого не подпущу к Ладе и Матвею. Если даже мне придется перегрызть кому-нибудь глотку в лучших традициях звериного кодекса.
Шагаю к машине и пока не знаю, что сумасшедшим Ивана не признают.
А пока я довольный, что борзость не сошла Ивану с рук, спешу домой к любимым. Эх, понимаю, что Матюшка родился совсем недавно, требует внимания, и Лада еще толком не восстановилась.
Дома мне. впрочем, становится немного не до этого. Илья на входе мрачно сообщает, что в гостях старая знакомая — представительница закона, они с коллегой уже были как-то у нас. Их отдел занимается детьми, дама явилась к нам на контроль. Вот же. Что ей еще нужно?
В прихожей тихо, в гостиной тоже не слышу голосов. Не поперлась же она в спальню? И выйти они с Ладой никак не могли, сторож бы заметил.
На ум сразу приходят воспоминания о том, как она звала Ладу в приют. Ух, безумие! У нас все хорошо, мы любим друг друга. Мои дети будут расти в самой благополучной семье на свете! Чувствую, как меня начинает потряхивать.
Наконец, до ушей доносятся какие-то звуки. Из кухни?.. Быстро двигаю туда.
— Мирон, ты приехал!
— Добрый день, Мирон Алексеевич.
Замираю в дверях от представшей передо мной картины.
— Здравствуйте…
Лада в желтом летнем платье, с хвостиком на голове и довольным выражением на мордашке пьет чай. Они за столом с гостьей, в воздухе аромат свежего домашнего печенья. Перед элегантной женщиной в светлом юбочном костюме наша чашка с одуванчиком сбоку. Любимая рядом с такой же.
— Простите за вторжение, Мирон, — разводит гостья руками с розовым маникюром, — но Лада никак не шла у меня из головы.