— Сейчас я вам покажу, как надо работать по-настоящему!
— Не делай этого, старый дурак! — взвыл у меня в голове Фырк, подпрыгивая на моем плече. — Он же сейчас…
Некрасов сделал еще один проход электрокоагулятором. Движение было резким, самоуверенным и совершенно, катастрофически неправильным. Раскаленный кончик инструмента прошел точно по побелевшему, некротизированному участку.
Сначала раздался тихий, почти интимный звук — как будто кто-то аккуратно порвал лист влажной бумаги.
А потом на мониторе появилось то, чего я больше всего боялся увидеть.
Стенка кишки, ослабленная термическим ожогом, под давлением инструмента разошлась дальше, как старая, гнилая ткань.
— Илья! — голос Артема был резким, как удар хлыста, вырывая всех из ступора. — Септический шок! Давление сто на шестьдесят… девяносто на пятьдесят… восемьдесят… Тахикардия до ста сорока!
Операционная медсестра испуганно ахнула, чуть не уронив лоток с инструментами.
Вот и дооперировался.
Чистая, плановая операция за пять минут превратилась в экстренную, многочасовую борьбу с разлитым каловым перитонитом. Сепсис. Шок. И очень высокий шанс летального исхода.
* * *Дверь захлопнулась.
Славик остался стоять посреди ординаторской в полном оцепенении, не в силах поверить в то, что только что произошло. Он провалил испытание, но выиграл войну, в которой даже не участвовал.
Когда тяжелая дверь за Киселевым захлопнулась, в ординаторской повисла такая густая, звенящая тишина, что, казалось, можно было услышать, как пылинки оседают на пол.
— Вот сука! — не сдержавшись, прошипела Борисова, и ее красивое лицо исказилось от бессильной ярости.
— Алина! — одернул ее Шаповалов, но без особого энтузиазма. Он и сам был взбешен до предела.
Славик стоял посреди комнаты, ошарашенный, оглушенный, не в силах поверить в произошедшее. Получается, его сокрушительный провал обернулся… немыслимой удачей?
Он остается в хирургии, а победители, те, кто только что смотрел на него свысока, отправляются в окопы первички? Что за?
Крылов, с невинным, почти ангельским видом, подошел к Шаповалову.