— Вожжами выпорю! Не дочь она мне, — орал отец, надсаживая голос до хрипоты. Ему вторил испуганный голос матери:
— Пусть её живёт как хочет, остынь, Родя. Посмотри, все девки нынче в комсомолистки записались, ровно с цепи сорвались. Ты им слово — они в ответ десять, ходят в красных косынках, юбки пообрезали, так что ботинки наружу торчат! Вот и наша рада бежать вслед за ними. Погоди, выйдет замуж — и всю дурь из головы как свежим ветром выдует.
— Я бы этих космолистов в один узел завязал да в прорубь, чтоб народ не мутили.
Рывком распахнув дверь, Октябрина встала посреди кухни руки в боки:
— Нечего меня куском попрекать. Не хотите кормить — и не надо! Я сама работаю. Ни крошечки у вас больше не возьму.
— Прощенья? У тебя? Вон отсюда! — Сидя на табурете, отец гулко застучал ногами об пол, так что в буфете затряслись ложки.
— Родя, Родя, успокойся. Не дай бог тебя удар хватит, как жить будем? — в ужасе заметалась мать. Вполоборота она махнула Октябрине рукой: — Уходи, дай отцу отдохнуть спокойно!
— Вон!
— А не уйду! — Октябрина упрямо нагнула голову и уставилась в пол, стараясь не взглянуть на мать, чтоб не дать слабину.
Октябрина сама не понимала, откуда вдруг в ней взялась такая классовая нетерпимость к родным родителям и почему отец не желает принять революцию всем сердцем. Ведь не кулак же он и не барин — из простых мужиков, из мальчонки-посыльного в люди выбился. Потом работал приказчиком на солевых складах, и частенько бывало, что и сам мешками с солью спину надсаживал, потому что приказчик за всё ответчик: запил грузчик или заболел — вставай сам на его место.
Отцу бы в компартию вступить да встать под трудовое красное знамя, а он вместо того к буржуям тянется и ещё ей пеняет, чтоб сидела дома и не высовывалась.
Тяжело засопев, отец стал приподниматься с табурета.
«Пусть выпорет, — с отчаянной бесшабашностью подумала Октябрина. — За правое дело и пострадать не страшно. Жалко, что Гражданская война закончилась, ну да ничего, борьба ещё продолжается.