Аж неудобно стало перед болельщиками, зачем же их так давить? Они ведь — с добром и своей радостью, а не с коктейлями Молотова.
Двери перед нами открыли молодые подтянутые швейцары, а дальше каждого чуть ли не под руку взяла обворожительная девушка-официантка и повела к столикам на первом этаже. Второй ярус, судя по всему, пустовал, хоть и был освещен.
Голова закружилась от роскоши: хрустальная люстра, столы красного дерева, стулья-троны. Столы сервированы так, что разрушать произведение искусства рука не поднимается.
Официант попытался его оставить, но Валера выпятил грудь и заявил:
— Я — приглашенный гость, и мне так удобно.
На небольшой сцене располагался небольшой оркестр: гитара, ударные, саксофон, девушки с флейтами и скрипачка. По бокам маячили фотографы. К стоящему в середине сцены микрофону под тихое пение саксофона вышел Александр Радин, директор хладокомбината, и разродился речью, как он счастлив руководить таким ответственным мероприятием. Потом поблагодарил нас за подаренные эмоции и пожелал хорошего вечера. Мы зааплодировали — в основном за то, что он был немногословен, мог и полчаса самолюбоваться, а потом вызывать нас по одному, и стой на сцене, как дурак.
Официантки откупорили шампанское и принялись разливать по бокалам. Мы чокнулись с криком «Ура».
Гусак посмотрел на обилие приборов, на застывшую над нами официантку и проворчал:
— Ненавижу, когда так нависают. Кусок в горло не идет.
— А мне пофиг, — сказал Левашов и принялся накладывать разные салаты одной вилкой, той же вилкой ковырнул запеченную форель и поддел лобстера.
Началось пиршество.
Наши разогрелись, загудели. Заиграла музыка, которая становилась все громче. Микрофон Радин отодвинул в сторону, музыканты сдвинулись к стене, и на сцену вышла дама и кавалер, одетые на манер девятнадцатого века, закружились в вальсе.