И дружба их получилась не совсем типичной для мальчика с девочкой подросткового возраста, какой-то уж слишком настоящей, что ли, серьезной.
Ей четырнадцать, ему пятнадцать, и им было глубоко до фонаря и не до анализа и понимания, чем именно они там совпали и что притянуло их друг к другу, им просто было здорово, легко и весело вдвоем. До определенного момента, когда эта дружба, замешанная на неосознанном сексуальном влечении и тонком притягательном эротизме, не переросла через год в нечто гораздо большее.
Денис был технарь абсолютный, с типичным техническим образом мышления, который учился, приобретал знания и затачивался исключительно в одном, конкретном направлении, и ничего, кроме компьютеров и программирования, его не интересовало. Ну, за редким исключением.
Алиса в деталях, в мельчайших подробностях помнила момент, когда все круто переменилось между ними, навсегда сохранив весь тот день в памяти. Помнила ярко, пронзительно, до запахов и звуков, до летящих в солнечном луче пылинок и спящей, свернувшись клубком под стулом в музее, кошки.
Она все подкалывала Кедрова, посмеиваясь над однобокостью приобретаемых им знаний, называя его увлеченность программированием «флюсовой болезнью», и цитировала Козьму Пруткова, которого, в свою очередь, частенько цитировал ей дед: «Всякий специалист подобен флюсу – полнота его односторонняя».
– Ну и что, – не обижался Кедров, – и правильно.
Она смеялась, разъясняя ему:
– Есть вещи, Денис, которые твое программирование описать не способно и не может передать. Например, картины великих мастеров, или музыка великих композиторов, или книги великих писателей.
– Описать программой можно все, – спорил он. – Лет через тридцать компьютеры будут рисовать картины не хуже твоих великих мастеров, и музыку сочинять, и книги.
– Может быть, – стояла на своем Алиса, – но они не смогут запрограммировать настроение, впечатление, ту магию, волшебство, что творят настоящие мастера, гении."
"Они спорили, каждый выдвигая свои аргументы, пока Алиса не развела Дениса на элементарное «слабо» и не затащила в Пушкинский музей в отдел импрессионистов.
– Ну и что, ты хочешь сказать, что они неповторимы? – не сдавался Кедров, следуя за ней из зала в зал.