Прожектор шарит осторожно по пригорку,
И ночь от этого нам кажется темней…
Который месяц не снимал я гимнастерку,
Который месяц не расстегивал ремней!
Есть у меня в запасе гильза от снаряда,
В кисете вышитом — душистый самосад. —
Солдату лишнего имущества не надо,
Махнем, не глядя, как на фронте говорят…
Слушали внимательно, затаив дыхание. Было видно, что песня нравится. К тому же пел Максим хорошо. С душой пел.
Боец хранит в кармане выцветшей шинели
Письмо от матери да горсть родной земли.
Мы для победы ничего не пожалели,
Мы даже сердце, как «энзе», не берегли.
Что пожелать тебе сегодня перед боем?
Ведь мы в огонь и дым идем не для наград.
Давай с тобою поменяемся судьбою."
"Махнем не глядя, как на фронте говорят…
Кто-то тихонько вздохнул. Глубокий негромкий голос Максима, поддержанный гитарой, звучал в вечернем украинском лесу, как надежда на победу. Как обещание. Друг и собеседник, — он рассказывал, успокаивал, вёл за собой.
Мы научились под огнем ходить не горбясь,
С жильем случайным расставаться не скорбя.
Вот потому-то, наш родной ударный корпус,
Сто грамм «с прицепом» надо выпить за тебя.
Покуда тучи над землей еще теснятся,
Для нас покоя нет, и нет пути назад.
Так чем с тобой мне на прощанье обменяться?
Махнем не глядя, как на фронте говорят… [2]
Максим умолк, огляделся.
Людмила украдкой вытирала слёзы. Мужчины, кроме Моисея Яковлевича и молодого Стёпки, закурили.
Все молчали.
— Какая необычная песня, — сказал, наконец, Моисей Яковлевич. — Необычная и… хорошая.
— Не знаю, — ответил Максим честно. — Видать, кто-то из пехоты. Но у нас в полку её тоже пели.
— Талантливые люди писали, — сказал Моисей Яковлевич. — Сразу чувствуется. И слова, и музыка… Такая песня вполне могла быть написана к какому-нибудь спектаклю. Или кинофильму.
— Вполне возможно, — улыбнулся Максим, в очередной раз поражаясь про себя проницательности пожилого учителя.
Закипел чайник.
— Всё это прекрасно, товарищи, — сказал Нечипоренко. — Пьесы, кинофильмы и прочее искусство.
Чай — тоже трофейный — оказался весьма неплох. Крепкий, ароматный. Все пили его вприкуску, наливая предварительно в блюдечко. И только Максим и Моисей Яковлевич — из чашек.
— Вы из интеллигентной семьи, Николай? — неожиданно спросил учитель истории.
Да что ж ты такой наблюдательный и любопытный, подумал Максим, а вслух сказал:
— Я вообще беспризорник. А так — из крестьянской.
— Надо же. По виду не скажешь.