Быстрый ответ выглядит так нелепо, что Хардин улыбается.
– Парень, с которым тебе скучно. Признайся, Тесс. Не мне, самой себе. Тебе с ним скучно. – Он понижает голос и произносит медленно, очень чувственно: – Он когда-нибудь заставлял тебя чувствовать то же, что и я?
– Ч-что? Конечно, – вру я.
– Нет… Я уверен, что он никогда не касался тебя… по-настоящему.
Его слова зажигают внутри меня знакомый огонь.
– Это не твое дело, – говорю я, отступая, и он подходит ко мне еще на три шага.
– Ты не представляешь, что я способен заставить тебя почувствовать, – говорит он, и я задыхаюсь.
Как он может переходить от крика и насмешек к таким словам? И почему они так мне нравятся? У меня нет ответа. Этот тон и неприличные комплименты делают меня слабой, я теряюсь. Как мышка в когтях кота.
– Правда, ты не можешь это признать. Но я вижу, – говорит он высокомерно.
В ответ я могу только отрицательно покачать головой. Он улыбается еще шире, и я инстинктивно отступаю к стене. Хардин делает следующий шаг, и у меня вырывается умоляющий стон.
– Твой пульс участился? И губы сухие. Ты думаешь обо мне и чувствуешь… там, внизу. Разве не так, Тереза?
Все, что он говорит, правда, и чем дольше он говорит мне это, тем сильнее я его хочу. Так странно, хочу и ненавижу одновременно. Хардин меня физически привлекает, и это странно, учитывая, как сильно он отличается от Ноя. Никто не привлекал меня так, кроме Ноя.
Я знаю, что, если я сейчас чего-нибудь не скажу, он победит. Не хочу, чтобы он победил.
– Ты ошибаешься, – бормочу я.
Он улыбается. Одна эта улыбка пронизывает меня, как ток.
– Я никогда не ошибаюсь, – сообщает он, – не в этом.
Отступаю в сторону прежде, чем он может прижать меня к стене.
– И ты продолжаешь утверждать, что я вцепилась в тебя, когда сам сейчас загоняешь меня в угол? – спрашиваю я, и моя злость на этого невыносимого парня в татухах пересиливает желание.
– Потому что ты сделала первый шаг. Не пойми меня неверно, но я был удивлен.
– Я была пьяна, и это была ужасная ночь, ты знаешь.
Я стремглав проскакиваю мимо него и сажусь на обочине. Так я оказываюсь вне зоны досягаемости. Разговор слишком утомителен.
– И я жесток к тебе, – говорит он, нависая надо мной, и утверждение больше похоже на вопрос.
– Да, жесток. Ты превосходишь самого себя в грубости. И не только ко мне, ко всем. Но со мной ты, кажется, особенно стараешься.
Надо же, мы все еще так спокойно беседуем.