Он умеет даже самых мрачных дяденек разговорить.
Но я не верю. Алиса лжет. Прикрывает босса, ведь за обман жены он накинет ей щедрую премию.
Сбрасываю звонок. Поднимаюсь на ватные ноги и шагаю к двери. Меня немного пошатывает."
"— Мира, — недовольно окликает меня свекровь. — Истерики тебе не помогут. Надо быть хитренькой.
Я поеду в офис, чтобы убедиться: никаких переговорова с корейцами сегодня не было, а после…
— Адрес той квартиры, — резко разворачиваюсь к свекрови.
Я хочу знать, где и с кем мой муж развлекается, когда я терплю его противную и старую маму.
— Ты должна успокоиться, Мира, — она приподнимает подбородок. — Я повторюсь. Истерички всегда проигрывают. Будь умнее, если не хочешь оказаться разведенкой без будущего.
— Тогда я сама все узнаю, — кидаюсь прочь, крепко стискивая в руке телефон.
— Какая же ты все-таки дура, Мира! В сорок пять ума так и не нажила!
2
— У меня на тебя не встает, — мой муж Павел разводит руки в стороны, и в этом небрежном жесте он высказывает мне все свое презрение, которое скопилось за годы нашего брака.
Я сама напросилась.
Я ведь сама ворвалась к нему на переговоры с поставщиками и потребовала немедленно поговорить со мной.
Вероятно, я сорвала сделку, но сегодня утром я узнала, что у моего мужа есть другая женщина.
Роскошная. Горячая. Живая.
Брюнетка с пышными формами и мощной, упругой задницей, которую мой муж любит смачно шлепать, мять, кусать.
Это оправдывает мой неконтролируемый, животный раж обиженной женщины.
— И да, у меня есть любовница, — мой встает из-за стола, медленно, как хищник, — но это не твоя забота, Мира. Ты, как хорошая жена, должна порадоваться за меня. — Он смеется. Громко, грубо, в лицо. — Мои яйца, — сжимает пах так, будто демонстрирует трофей, — в надежных ручках.
Когда его накрывает ярость, настоящая, черная, он много шутит. Смеется. Говорит сквозь зубы. Я пугаюсь его хищного оскала, понимаю — я переступила черту.
Я не должна была мешать переговорам.
Не должна была позорить Пашу глупой, громкой истерикой перед его напряженными, недоуменными партнерами.
Но я потеряла контроль.
Он резко меняется в лице.
Больше не смеется.
Больше не играет.
Я — маленькая мышка перед диким, взбешенным котом. Моя решительность рассыпается в прах, когда Паша медленно, бесшумно выходит из-за стола.
На переносице пролегает глубокая морщина — трещина гнева, разделяющая темные, сведенные брови.