Ряды фонарей и серые фасады домов проплывают, как декорации дешевого спектакля.
Пешеходы — смазанные пятна цвета: красный плащ, синяя куртка, черный зонт. Деревья в парке — темная, колышущаяся стена.
Скорость заставляет мир за стеклом расплываться, терять четкость.
— Твой отец… — Паша снова говорит, его голос звучит ближе, будто он наклонился. Я чувствую его взгляд, тяжелый, изучающий, скользящий по моему профилю. Он бросает быстрый, цепкий взгляд в зеркало заднего вида. — Зачем он к нам прицепился? — настороженность, смешанная с привычным недоверием к моему отцу.
— Похоже, — выдыхаю я наконец, голос звучит чужим, плоским, — похоже, он собрался умирать, Паш.
Слова висят в воздухе, тяжелые и нелепые. Паша резко поворачивает голову ко мне, потом также резко смотрит на дорогу. Его пальцы сжимают руль крепче, костяшки белеют.
— Что? — Он не понимает.
— Не знаю, — шепчу, глядя на свои руки, сжатые на коленях. — Я так чувствую."
"Паша молчит. Только постукивает указательным пальцем по кожаному ободу руля.
— Да уж… — произносит он на выдохе. — Он и мне показался странным.
— Я не хочу его хоронить, Паша, — вырывается у меня, и голос вдруг дрожит, предательски. Я сжимаю губы, чтобы остановить эту дрожь. — Он же… он же должен быть вечным. Вредным, гадким, вечно недовольным стариканом, который всех достает и доживает до ста лет! А то и до ста двадцати! Чтобы все страдали, ненавидели его тихо, а он… бодрился!
Слезы подступают к горлу, горячие и соленые.
Надо позвонить маме. Причина в ней.
— Звоню маме, — отвечаю я, нащупывая прохладный корпус телефона. Пальцы дрожат. Набираю номер. Вслушиваюсь в гудки. — Наверное, они поссорились.
— Твои родители умеют ссориться? — усмехает Паша, но он тоже обеспокоен
Каждый — как удар маленького молоточка по виску.
Ту-ту… Ту-ту…
— Алло? — Голос мамы. Спокойный.
Как обычно
— Мам, что у вас с отцом случилось?
Пауза. Короткая, ледяная.
— Мира, — голос Виктории звучит как стальной прут, обернутый бархатом, — перед тем как задавать такие вопросы, стоит поздороваться с мамой. Где твои приличия?
— Доброе утро, мама, — выдавливаю я.
— Доброе утро, дочка, — отвечает она, и в ее тоне — удовлетворение от соблюденной формальности. — Я тебя слушаю.
Я снова делаю глубокий вдох.