Стая

— Мне ужасно тяжело, — снова заполнила возникшую паузу. Молчание умножало безысходность ситуации. — Даже не знаю, что для меня сейчас тяжелее: оставить все как есть или взять перерыв. Денис?.. — закончила она пульсирующим от боли голосом, ожидая его ответа.

Прежде чем что-то сказать Шаурин успел несколько раз глубоко затянуться.

— Нет.

— Что — нет?

— Нет.

— Денис!

— Нет, — повторил он. — И мне глубоко похрен что ты там себе придумала! — сказал, будто встряхнул ее внутренности. Тоном своим яростным, безжалостной интонацией.

— Я тебе не мальчик, бегать туда-сюда не собираюсь. Зачем вообще надо было все это затевать? Или сегодня тебе взбрендило в голову со мной повстречаться, а завтра остыла и взяла выходной?

— Ничего я не остыла! По-моему, я ясно выразилась, сказала тебе все, как есть. То, что у меня на душе, почему переживаю. Все тебе сказала… — боялась сорваться на крик, на плач. — Зачем затевать?.. Не думала, что у тебя какие-то свои сроки, но раз ты так считаешь и все решил...

— Не пойму, в чем смысл.

— В том, что так мне будет легче. Я делаю это осознанно. У тебя будет свобода, а у меня никакой возможности тебе что-то предъявить. Когда мы были не вместе, я не воспринимала это так остро. А сейчас меня просто клинит.

— И ты решила меня удивить своей фантазией. Твоя фамилия точно Монахова? Не Кио? Иллюзионистка, блин. Ты можешь себе, что угодно в голове нарисовать, в наших отношениях это уже ничего не изменит.

— Даже если это иллюзия, в ней мне жить будет гораздо легче, чем в этой долбанной реальности, в которой ты спишь с другой девкой! Вообще-то, это я девственница, мне нужно переживать и волноваться! А у нас, будто я, такая озабоченная, тебя бедного невинного совращаю!

Не смогла больше смотреть ему в глаза, отвернулась, снова сцепив руки на груди.

Солнце, ярко усмехаясь, просвечивало лучами кроны деревьев. Птицы, затерявшись высоко в ветках, пели на все лады. Но на душе было так холодно, словно на улице не теплая весна, а промозглая ворчливая осень. Даже пальцы заледенели.

Влажный утренний воздух пронизывал до костей.

— Ты считаешь, мне больше заняться нечем? Думаешь, я только и озабочен тем, кого бы в свою кровать затащить?

Пожала плечами. Не потому что так считала, а от внутреннего отчаяния. От печальной горечи и глухой боли в груди.

— Поставь себя на мое место.

— Придушу сразу.

Она глубокомысленно хмыкнула.

— Всякой ерунды себе напридумывала. — Выбросил сигарету и, ухватив Юльку за талию, притиснул к себе.