Они прервали свой разговор и посмотрели на меня, а лица их превратились в две непроницаемые маски.
Перед дверью секретариата я остановился и повернулся к Джеймсу:
– Теперь ты доволен?
Он не выказал никакой эмоции, и это еще больше подогрело кипевшую во мне ярость.
– О чем вы вообще думали? – спросил я, требовательно глядя на него. Он снова не ответил. – Вы понимаете, что своими детскими проказами разрушаете чужие жизни?
Джеймс переглянулся с Сирилом, и его щеки зарумянились – в точности как у Лидии, когда она сердится.
– Об этом вам надо было думать раньше, – рявкнул Сирил.
Его глаза сверкнули еще большей яростью, чем глаза Джеймса, и мне в голову пришла мысль, что они, вероятно, сообща разрабатывали план, как вышвырнуть меня из школы.
Взгляд Сирила не оставлял никаких сомнений в том, что из нас двоих только он располагает властью. Он может сделать со мной все, и совершенно неважно, что я старше его.
Я удрученно рассмеялся.
– Меня удивляет, что вы еще можете смеяться, – продолжил он. – Все кончено. Вы изобличены, это вам, собственно, ясно?
Я стиснул связку ключей так крепко, что металлическая бородка врезалась мне в кожу. Неужели этот богатый негодяй действительно думает, что я надеялся на справедливость? Не знал, что никого не интересует, где и когда мы с Лидией познакомились? Что нам никто не поверит, если мы будем уверять, что любили друг друга еще до моего прихода в Макстон-холл? И мы прекратили наши отношения в тот момент, когда узнали, что я стану ее учителем? Разумеется, я это знаю.
От этой мысли стало дурно.
Не удостоив их обоих еще одного взгляда, я пошел в секретариат. Достал из кармана ключ от своего старого кабинета, со стуком положил его на стойку и развернулся.
– Спасибо за это, старик, – сказал он, а я как можно быстрее направился к выходу.
Лишь попутно я отметил, что Джеймс заговорил в полный голос.
Каждый шаг причинял мне боль, каждый вдох казался невыполнимой задачей. В ушах стоял гул, который почти заглушил все остальные шумы.