Но ведь такой удар вряд ли получится случайно? — в попытке прояснить хоть что-то я пытался убедить доктора поделиться со мной хотя бы предположениями, раз уж фактов было так мало. Но доктор Милц предположения не любил.
— Да… Vita brevis, ars longa, — со вздохом произнес он.
— Жизнь коротка, опыт обманчив, а наука обширна? — что ж, с Гиппократом не поспоришь.
Но если доктор перешел на латынь, стало быть, факты у него закончились, а предположения он строить не станет. Пришлось откланяться с тем, что есть. У меня еще есть некоторое время до встречи с подозреваемыми и их отцами, чтобы еще раз осмотреть место преступления.
Бывший дом купца Курехина был большим, гулким, пыльным и заброшенным. Заколоченные окна, огромное пыльное стенное зеркало, огарок свечи на подзеркальнике. Следов мало, и все они, похоже, принадлежали девочкам. В центре комнаты четыре свечи окружали разбитое зеркало. Эту композицию внимательнейшим образом изучал Коробейников, снявший сюртук и улегшийся прямо на пыльный пол, для удобства изучения, видимо.
— Похоже, после девочек в доме никто не появлялся? И что скажете, Антон Андреевич?
Мой помощник прекратил собирать пыль на костюм и ответил со вздохом:
— Да что скажешь тут? Ничего не понятно!
— А по существу? — Иногда сентенции Коробейникова меня слегка раздражали. То, что ничего не понятно, я и сам понимаю.
— Три гимназистки решили вызвать дьявола и одна из них пала жертвой… ну… Нелепость!
— И что вы по этому поводу думаете? — спросил я, одновременно пытаясь рассмотреть внимательнее окровавленное разбитое зеркало, лежащее на полу.
Коробейников схватил меня за рукав, не дав прикоснуться к осколкам:
— Я думаю, что это очень плохая примета, — встревоженно произнес он, указывая на зеркало.
Ну, все понятно. Мистическая часть этого дела полностью завладела воображением моего помощника. А воображение у него богатое весьма. Часто это только на пользу, в нашей работе без воображения никак.
— Надо вызывать Анну Викторовну! Как можно скорее! Потому что здесь очевидно какая-то чертовщина!
— Да подождите Вы со своей Анной Викторовной! — я едва сдерживал злость. Склонность моего помощника к мистицизму меня бесила.
— Ну не могли девочки убить свою подругу, Яков Платоныч!
И его идиллические представления о людях бесили тоже.