Виноват, — и он быстро, почти бегом покинул склад.
Я взглянул на Анну. Она была бледна, в глазах стояли слезы:
— Вы же мне сказали, что все миновало!
Я покачал головой, не зная, как объясниться, как успокоить ее:
— Я…
— Вы меня обманули! — она отступала от меня с каждым словом.
Что ж… Ревность сделает то, чего не может сделать разум. Обиженная, она наверняка забудет обо мне, переключив свое внимание на более подходящий объект. И я сказал жестче, чем хотелось бы:"
"— Разве я обязан оправдываться?
— Нет-нет! — замахала она на меня руками.
Я смотрел ей вслед и чувствовал себя распоследним мерзавцем. Причем не за то, что ответил на нежный ее поцелуй. А за то, что обидел ее, за эти вот ее слезы. Я знал, что поступил правильно, как должно, но категорически не понимал, почему при этом я чувствую себя таким несчастным.
Вечером я, как всегда, засиделся допоздна с бумагами. Домой идти не хотелось. Да и чувствовал я, что сегодня вряд ли засну. В дверь кабинета медленно и осторожно зашел Коробейников.
— Яков Платоныч, — обратился он ко мне смущенно. — Что же это Вы засиделись? Дело ведь закончили.
— А вы что, — раздраженно спросил я, — взяли моду заботиться обо мне?
Коробейников сник еще больше:
— Из моих окон видно, что в кабинете свет горит. Ну, вот я подумал, вдруг что…
— Ничего, — улыбнулся я в ответ на неловкую его заботу, — идите спать.
Вздохнул. Посмотрел на меня длинно, не решаясь то ли что-то спросить, то ли что-то сказать. И, так и не набравшись смелости, поплелся к двери.
И уже в дверях затормозил, вспомнив:
— Посыльный принес для Вас письмо…
И он отдал мне маленький конверт, надписанный изящным, аккуратным почерком. Почерк мне знаком не был. Но я все равно знал, от кого это письмо. Знал это, видимо, и Антон Андреевич, потому что передумал уходить и присел у стола, ожидая, пока я прочту. Видимо, в простоте своей, он считал, что мне может понадобиться утешение.
«Яков Платонович. Я очень прошу Вас забыть это досадное недоразумение, которое случилось между нами. Не утруждайте себя объяснениями.