Нужно время, чтобы она это осознала. Тогда придет и страх, и ужас, и отчаяние. А пока она еще храбрится, играет в суперженщину, пытается показать, какие все кругом ничтожные и мелкие по сравнению с ней. Такие ничтожные и мелкие, что перед ними и признаться в убийстве можно. Конечно, признаваться она начала не сразу. Но Константин Михайлович Ольшанский ее дожал. И серебряной подвеской-Купидоном, и тем, что нашлись свидетели, которые видели, как Широкова незадолго до смерти выходила на станции «Академическая», и другими мелочами.
– Ну что ж, господа, я вас достаточно развлекла. Срок в колонии мне обеспечен. Теперь и вы доставьте мне удовольствие.
Трое мужчин замерли, как кролики, загипнотизированные взглядом удава. Сцену можно было бы прервать, не доводя до мучительного завершения, но следователь, по-видимому, не считал нужным этого делать. Он молчал, бесшумно постукивая карандашом по папке с бумагами и поглядывая на присутствующих через толстые стекла очков. Молчание затягивалось, и никто не решался прервать его.
– Я полагаю, Наталья Александровна имеет право получить ответ на свой вопрос, – произнес Ольшанский.
Снова пауза. На этот раз комната словно наполнилась электрическими разрядами.
– Я, – сказал Владимир Алексеевич Стрельников. – Это я.
* * *Рано утром Настю разбудил телефонный звонок.
– Аська, у нас ЧП, – послышался в трубке взволнованный голос Юры Короткова. – Коля попал вчера в аварию.