А потом Лань Ванцзи всё же ответил:
— Звучит трудновыполнимо.
— Серьёзно?
— Мгм.
— Ну, у меня кончились идеи. Давай тогда поменяемся, чтобы уже ты меня насиловал…
Он не успел договорить, когда перед глазами всё перевернулось, одеяло полетело в сторону, а Лань Ванцзи прижал его к кровати.
Из-за довольно долгого пребывания Лань Ванцзи под одеялом извечно безупречная прическа, убранная в пучок, и налобная лента съехали на бок. Волосы растрепались, несколько прядей выбилось, а обычно нефритово-белые щёки оттенил лёгкий румянец.
— Ханьгуан-цзюнь, Ханьгуан-цзюнь, великодушие и всепрощение — добродетель великих людей.
Взгляд Лань Ванцзи даже не дрогнул, в его глазах горячими искрами заплясал тусклый огонёк лампы.
— Хорошо.
— Что хорошо? Стоя на руках? Изнасилование? Эй! Моя одежда.
— Ты же сам сказал.
Он уместился между ног Вэй Усяня и на какое-то время замер, придавив его своим телом. Вэй Усянь подождал, но дальше так ничего и не последовало.
— Ну что?!
Лань Ванцзи слегка приподнялся.
— Почему не сопротивляешься?
Вэй Усянь крепко обхватил его ногами и медленно потёрся, не желая отпускать. А потом широко улыбнулся.
— Ох, ну что поделать? Когда ты вот так подминаешь меня, мои ноги сами по себе раздвигаются.
Лань Ванцзи мельком посмотрел на бумагу и ничего не сказал, но значение этого взгляда было предельно ясно: как же странно слышать порицания за ошибку в одном иероглифе от такого человека, как Вэй Усянь, у которого при переписывании священных книг иероглифы плясали во все стороны и из-за невнимательности пестрели извечными ошибками.
Вэй Усянь притворился, будто ничего не понял, и продолжил:
— Взгляни-ка на дату, ты её внизу страницы написал.