Мне потребовалось много смелости, чтобы задать ему этот вопрос. А ему потребовалась целая неделя, чтобы ответить на него.
Нет.
Мрак.
Хочешь поговорить об этом при встрече?
Цветок.
Нет.
Мрак.
Остаток года мы перебрасывались сообщениями на философские темы и болтали об искусстве. Я встречалась с Дином, а Вишес трахался со всеми подряд. Мы больше никогда не говорили на сокровенные темы. И никогда не признавались друг другу ни лично, ни в письмах, что это именно мы. Но с каждым письмом становилось все яснее, что мы подходим друг другу.
И каждый раз, когда я видела, как он шагает по коридору с ленивой улыбкой на лице и гаремом из болельщиц или парнями из футбольной команды за спиной, на моем лице появлялась лукавая улыбка. Та, что говорила: «Я знаю тебя лучше, чем они». Эти ученики могли тусоваться с ним хоть каждый день и посещать все его дурацкие вечеринки, но лишь я знала о нем действительно важные вещи.
Даже когда он пытался поцеловать меня той ночью, мы не вспоминали о Мраке и Цветке.
Единственный раз, когда он признал, что действительно писал мне письма, произошел в тот день, когда я навсегда покидала Тодос-Сантос. Мы попрощались с тайным другом по переписке за неделю до этого, но на своем чемодане я обнаружила новый конверт. Почерк показался мне незнакомым, но я все равно знала, от кого это письмо.
Надпись на конверте гласила: «Открой его тогда, когда поймешь, что простила меня».
И с тех пор он так и лежал нераспечатанным.
Даже после того, как мы переспали, я не считала, что простила его. Скорее, просто удовлетворила свою потребность в нем. А сейчас? Сейчас ничего не изменилось, но любопытство взяло верх над самообладанием.
Я вытащила из обувной коробки пожелтевший, потрепанный на углах конверт и, вскрыв его, прочитала записку.
Ты всегда принадлежала мне.
Мрак.
Глава двадцать третья
ВишесСтоило мне пройти сквозь двойные стеклянные двери ЧБХ, как меня встретили ошеломленные лица работников нью-йоркского филиала, которые надеялись, что им больше не придется иметь дело с таким засранцем, как я. А вот на моем лице не отражалось ни единой эмоции, а внутри царило спокойствие. Я оставался все тем же старым недобрым Вишесом независимо от того, с чем сталкивался в своей жизни.