Дива

Тогда он работал «ку­мом», то есть опером.

Таким с детства он и помнил отца, а ещё запомни­лась шевелящаяся серая масса на плацу: «звери» — так называли заключённых. Окна служебной родительской квартиры выходили на бараки и лагерный плац, поэто­му Игорь с детства больше видел «зверей», чем людей. От безликих существ, собранных в единую глиноподоб­ную массу, да ещё замкнутую заборами и опутанную ко­лючкой, исходил страх, как от сказочного чудовища. Он как дым, проникал с улицы в комнату, мешал дышать днём и заснуть ночью.

Родители напитывались не толь­ко запахом колонии — вонью сапог, кислой капусты и го­речью немытых тел, — но и этим страхом, источая его потом в стенах дома. Разницы между волей и неволей не было никакой, ещё в детстве Игорю казалось, он сидит в зоне и обречён на пожизненный срок, поэтому в пять лет от роду он замыслил побег и к нему готовился. Ча­сами он сидел у окна, смотрел сверху на лагерный за­бор с проволокой, запретную зону и мысленно намечал себе путь, как бы если находился по ту сторону ограж­дения. Сидел он всегда под замком, поскольку родители опасались расконвоированных зэков, выходил на прогул­ку один раз вечером, и то в сопровождении матери. Бе­жать он собрался даже не к бабушке в Грязовец — про­сто на волю, ибо от отца уже знал, что в первую очередь всех беглых ловят у родни. Он ждал только весны, что­бы днём подтаял, а ночью замёрз снег, заваливший про­волоку-путанку между заборов, — самую опасную штуку, хотя она была про другую сторону мира, в мире «зверей», и побегу Игоря не мешала.

В апреле всё было готово, однако всего на день его опередила мать, вдруг не вернувшаяся со службы. И толь­ко на следующий день выяснилось, что уехала с каким-то освободившимся «зверем». Побег пришлось отложить: жалко стало отца, а скоро приехала бабушка и отвезла Игоря к себе в Грязовец.

Судьба сына предрешена была ещё с тех малых лет, вологодский молодняк пачками призывали в конвойные войска, где служили ещё и азиаты — охраняли «зверей», а в Вологде было даже специальное училище, где гото­вили работников колоний.

Однако со временем восторг родителя относительно своей боевой судьбы начал исся­кать, и он, приезжая в отпуск всё реже произносил горде­ливую фразу о конвое. И когда удавалось ночевать с ним у костра на реке, молча пил водку, становился угрюмым и будто стыдился своей службы.