— Не ведаю я, господин Олаф, как расстанусь с дочкой после того, как ты ее так расхвалил… как смогу отпустить жемчужину Ладоги и нашу с княгиней Звениславой гордость.
Отец подтрунивал, и Яромира это понимала. А вот Харальд вскинул на князя чуть сощуренный взгляд, и на скулах у него натянулись жилы. Но он смирил себя и проглотил все, что хотел бы сказать. Жениху полагалось помалкивать во время сватовства.
— А каково будет моему господину прожить всю жизнь без света твоей дочери, конунг Ярислейв? — кормщик озабоченно покачал головой.
Яромира едва сдержалась, чтобы не выдать своего смущения, стрельнула взглядом по сторонам. Матушка, стоявшая чуть в стороне, улыбалась, не пытаясь скрыть веселья. Дружинники за спиной отца, широкоплечие и бородатые, посмеивались в густые усы, да и сам князь, казалось, был развеселен этими словами.
— Твой господин плохо берег мою дочь, — но как только Ярослав заговорил, его голос переменился разом. — Не от нее самой, но я проведал, что княжну едва не погубили на его драккаре, — продолжил князь, медленно вглядываясь в лицо кормщика.
Встревоженная, всполошившаяся Яромира бросила на отца умоляющий взгляд. Она ведь ни словом никому не обмолвилась о том, что было…
В горнице стало тише. Веселье угасло, как гаснет задутая хлестким порывом ветра лучина.
Олаф, почувствовав перемену в настроении князя, почтительно склонил голову, но его взгляд не дрогнул.
— Никто из нас не оправдает тех, кто осмелился поднять руку на княжну, — сказал он, тщательно подбирая слова.
— Красиво говоришь, — протянул Ярослав, не смягчая своего тона. — Но красота слов не защитила ее от опасности. Что скажет твой господин? Как он объяснит, что едва не утратил ту, кого хочет назвать своей женой?
Кормщик намеревался заговорить, но был остановлен рукой ступившего вперед Харальда.
— Кто из нас не ошибался, конунг Ярислейв, — сказал Харальд негромко. — Кого из нас не предавали те, кому мы верили?..
Яромире хотелось зажмуриться, но она не отводила взгляда от жениха и отца.
Князь скривил губы в жесткой усмешке.