Но то ли не подумал он о таком, то ли был слишком глуп, то ли нежданно-негаданно обретенная власть над слабым его опьянила — а может, все сразу, но Щука лишь крепко привязал ее и отозвал в сторонку Рысь: о чем-то пошептаться.
Яромира осталась наедине с косматым, бородатым мужиком. Самым молчаливым из всей троицы. Рядом с ним она чувствовала себя, пожалуй, еще хуже, чем когда Щука тащил ее на веревке, словно собаку на привязи. Один его грязный вид пробирал ее до самого нутра.
Княжна старалась не смотреть на него.
Глупо было надеяться, что она сможет улизнуть, когда они заснут. Кто-то да останется нести стражу. Просто так они ее не отпустят. Слишком уж лакомым кусочком она для них стала. Слишком уж жадны были мужики до серебра.
Яромира зажала ладони коленями, чувствуя приятное покалывание камня, который ей удалось сохранить. Если извернуться, им можно и глаз выколоть, и жилу пробить.
— Красивая ты девка, — прохрипел третий, самый молчаливый мужик. — Холеная, нежная. Не то что наши, общинные бабы.
По виску Яромиры скатилась бисеринка пота. Медленно, чудовищно медленно она повернулась и посмотрела на одного из своих похитителей. Его глаза — черные, словно угли — прожигали на ней дыру. Он облизал губы, обнажив почерневшие, гнилые зубы, и улыбнулся ей страшной улыбкой.
— И нашто мне княжеское серебро, когда такая краса рядом?.
* * *Прошло еще четыре дня, и Яромира почти забыла, что была когда-то княжной. Что у нее была та, другая жизнь. С отцом и матерью, которые не чаяли в ней души. С младшими братьями и сестренкой. С воительницей Чеславой. С Вячко… С мягкой, теплой постелью и нарядами из тонкой, невесомой паволоки*, червлёного аксамита и багряной парчи.
Щука гнал и гнал их по лесу вперед, и все время для Яромиры слилось в одну бесконечную серую хмарь.
Они шли ночами, и отдыхали днем, но она боялась спать.