Разве сам Мо Жань не мечтал предстать перед Чу Ваньнином чистым и одетым в свои лучшие одежды?
И что в итоге?
Не только совершенно неподобающе, но и до обидного нелепо.
Не торжественно и серьезно, а недостойно и глупо.
И сейчас он не просто не одет в лучшие одежды, а стоит в чем мать родила.
Очень чистый, конечно. По крайней мере в этом его ожидания полностью совпали с реальностью.
Но сейчас он бы предпочел, чтобы его голое тело было прикрыто хотя бы грязной тряпицей.
— Учитель, на самом деле… на самом деле, я правда.
Мо Жань никогда не придавал слишком большого значения условностям, и причина его растерянности была совсем иной. Все эти пять лет, что Чу Ваньнин провел беспамятстве, для него они были не более, чем затянувшимся сном. Для Мо Жаня же это было более тысячи дней в ожидании, каждый из которых был выгравирован болью на его костях.
Захватившие его в этот момент противоречивые чувства по интенсивности и силе не шли ни в какое сравнение с тем, что испытывал Чу Ваньнин.
— Так давно… я… мы... просто… не смел поверить. Думал, принял желаемое за действительное... обознался… я думал...
— …
В голове Чу Ваньнина словно жужжал целый рой разъяренных ос. Он совершенно не представлял, что тут можно сказать, и потребовалось время, чтобы он выдавил из себя:
— …Если ты не был уверен, то почему просто не спросил я это или нет? Зачем было молча ходить за мной?
— Я хотел спросить, – тихо ответил Мо Жань.
Тоскуя по дому, чем ближе родной порог, становлюсь все более робок и не смею прохожих спросить[128.4].
В общем-то, именно этими словами можно было описать его чувства, когда он издали смотрел на знакомый силуэт.
За эти пять лет Мо Жань слишком часто видел похожие сны.
Чу Ваньнин же был в полном замешательстве. Ему приходилось прилагать неимоверные усилия, чтобы сохранить отстраненный и безразличный вид, но после этих слов Мо Жаня его сердце утонуло в слезах, а в горле стало сухо как в пустыне.
— ...Разве сон может быть таким абсурдным?... — хрипло сказал он.