— У тебя такое странное выражение лица, снаружи что-то произошло?
— Нет, я просто…
Он замолк, так и не договорив. Побелевшее лицо залил яркий румянец и только благодаря сгустившимся сумеркам это осталось незамеченным Ши Мэем. Мо Жань поспешил опустить голову, скрывая за кашлем свое смущение:
— Ничего.
Ши Мэй по-прежнему молча смотрел на него, а затем, видимо, что-то понял и на его лице отразилось потрясение. Поколебавшись немного, он все же сказал:
— Неужели ты подумал…
Мо Жань тут же поспешно выпалил:
— Я так не думаю!
В конце концов, Ши Мэй всегда прекрасно относился к нему, и он правда считал его родным человеком.
После долгого молчания Ши Мэй сказал:
— А-Жань.
— А?
— Я ведь даже не договорил, — Ши Мэй тихо вздохнул, — а ты сразу начал отпираться.
Как только эти слова прозвучали, стало совершенно ясно, что Ши Мэй уже понял, что до этого Мо Жань ошибочно принял серебряный гребень в его руке за кинжал убийцы.
Хотя причиной его бурной реакции был страх в этой жизни тоже потерять Чу Ваньнина, и он точно также испугался бы, будь это Сюэ Мэн или Сюэ Чжэнъюн, но оказавшись перед несправедливо обвиненным Ши Мэем, Мо Жань почувствовал себя очень неловко.
Потупившись, он выдавил:
— …Прости.
На его памяти Ши Мэй в любой ситуации был ласков и терпелив. Очень редко он бывал холоден или прямо обвинял кого-то.
Поднявшийся ветер закрутил лежащие на воде зеленые листья, игриво вовлекая алые лотосы в свой танец.
Ши Мэй, наконец, тихо сказал:
— Люди меняются, и мы уже не так близки, как прежде. Однако, А-Жань, ты знаешь меня десять лет, как же дошло до того, что в своем сердце ты считаешь меня настолько ужасным человеком?
Его голос был мягким и спокойным, не напряженным от гнева и не плаксивым из-за нанесенной ему обиды.
Ши Мэй вложил в руку Мо Жаня ярко сверкающий серебряный гребень и холодно сказал:
— В последний раз, прежде, чем закрыть глаза для медитации, Учитель разрешил мне заплести ему косу. Раз ты уже пришел, передаю это тебе.