Компромисс? Его не существует! Или ты участвуешь во всеобщем помешательстве с воскресными обедами, или обособляешься – и тогда ты отщепенец.
Предатель.
Ренегат.
Илья никогда не порвет отношений со своей семьей. Ведь даже я вынуждена признать: они любят его! По-своему. В том-то и беда! Было бы легче без любви: рано или поздно мой муж убедился бы, что не получит искомого; что родник, к которому он приникает раз за разом, не разродится ни каплей влаги.
Однако родник не высох, не иссяк. Вот только его журчащие воды отравлены.
В моей собственной семье кое-кого из родственников могли не любить. Но их уважали.
У Ильи все обстоит наоборот. Они любят друг друга как могут, однако ни грамма уважения к близким не рождается в их сердцах. Не знаю, способны ли вообще старшие Харламовы на уважение – или только на страх, замешанный на зависти? «Уважают начальство», – отрезал однажды Виктор Петрович, когда я пыталась объяснить, что ему есть за что восхищаться своим сыном.
В те времена я еще пыталась говорить, объяснять, спорить.
Пока не поняла, что каждое мое возражение Ульяна Степановна жестом фокусника превращает в дубину с шипами, и эту дубину обрушивает на голову моего мужа.
Твоя жена посмела пренебречь семейным ужином? Прекрасный повод пройтись по твоему заиканию! Вытащим его на белый свет, заставим тебя вспомнить все унижения, которые ты перенес в детстве, и выдадим этой стерве тебя обратно в таком состоянии, что ты даже не сможешь произнести: «Ты-ты-ты-ты-танюша»!
Она осмелилась возвысить голос за общим столом, заступилась за тебя? Ах, все-таки некоторые люди трудно обучаемы! Но у нас широкий выбор средств для воспитания, пусть не беспокоится на этот счет.
Надеюсь, вы поняли принцип."
"Я боялась приводить наших детей в эту семью. Я видела, что они сделали со своими собственными.
К моему изумлению, все пошло не так, как ожидалось.
Быть может, яд, столь остро действовавший на среднее поколение, выдыхался на младшем, но мои дети росли свободными от мучительной власти бабушки. Они не боялись ее. Не страдали.