Помнил он и их целомудренные походы в кино, когда клал дрожащую ладонь на ее колено, смотрел в глаза своей девушки и читал в них желание близости. Сам чуть с ума не сходил от недостатка секса, был уверен, что и Полина тоже. Так вот куда она выплескивала свои эмоции!
– Ты серьезно сейчас? – воскликнул он с ошалелым видом. – Письма вправду были для меня?
– Да, – кивнула она, пожав плечами.
Максим замер, переваривая услышанное.
Что называется – почувствуй себя ослом. Самым большим в мире, прямо-таки королевским!
– Я пошел, – проговорил он сдавленным голосом.
И направился к выходу.
– Ты куда? – Полина поспешила следом.
– На улицу, – буркнул он, обуваясь.
– Зачем? – охнула она.
– Побьюсь головой об дерево, может легче станет…
С этими словами он ушел.
Глава 45. Лоб, дерево и Макс"
"Максим сидел на лавочке во дворе, где было безлюдно в этот поздний час. Выбрал место возле раскидистого дерева.
Пялился на свет в окнах квартиры Полины и одновременно рычал в трубку:
– Она эти письма написала мне! Она – мне!
– Ну Полина твоя чудит, – гудел в динамике телефона голос брата.
– Я вообще ничего в этой жизни не понимаю, – продолжал рычать Максим. – Какого рожна она вообще тогда от меня уходила, про письма врала? Нет бы психануть, как нормальная баба, схватить эти письма и по мордасам мне ими надавать, сразу сказать, кому они адресованы!
– А ты бы поверил? – спросил Виталик с сомнением.
– Не знаю, – буркнул Максим, немного поостыв. – Но с чемоданами бы ее точно после такого не выставлял… Столько месяцев молчала в тряпочку, за малым не родила тут одна втихушку. Партизанка хренова!
– Это она мощно переборщила, – согласился брат. – Так что? И не изменяла, получается?
– Получается! – Максим махнул рукой, вглядываясь в появившийся в окне силуэт жены.
– Ты знаешь… – хмыкнул Виталик. – Когда я в первый раз услышал ту историю про письма, вообще не поверил в то, что она тебе на самом деле изменяла.
– Ага, если бы, – проворчал Максим.
На этом он отключился. Убрал телефон в карман и потер лицо руками.
Он ушел от Полины этим вечером только потому, что всерьез опасался что-нибудь натворить.